Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 55)

Постепенно затихал шум мотора и наплывала тишина. Та первозданная и глубокая тишина, какая может быть только в безветренном ночном лесу.

— Вот вам то, чего вы жаждали, — сказал я. — Тишина в самом чистом виде. Можно запаковывать в целлофановые мешочки и отправлять на экспорт. Поблизости нет ни железной дороги, ни шумного шоссе. Только самолет иногда пролетит или машина совхозная проедет. И заметьте, двадцать километров от Минска. Всего двадцать…

— Чудесно! А воздух какой! — Эля не могла нарадоваться.

— Пошли, уже недалеко, — сказал я, закуривая сигарету.

Огонь зажигалки ослепил меня, и в глазах плыли темные круги. Метров через двести лес кончился, послышался собачий лай, где-то заскрипели ворота.

Внизу, под высокой кручей, текла неширокая речушка, и к ней притулилась наша деревенька, где перед войной я родился. Деревня называлась Подбродье, основал ее Аликин прапрадед, который и мне приходился родней в четвертом или пятом колене.

Двор Алика спускался к реке, поэтому, отворив калитку, мы по лесенке сошли вниз, и я приглушенным голосом сказал Эле:

— А вот и терем моего друга Алика, совхозного агронома.

Перед нами стоял большой красивый дом с просторной верандой и высокой телевизионной антенной над шиферной крышей. Даже сейчас, в ночной темноте, видна была смолистая желтизна обшитых шелевкой стен.

— Действительно терем, — сказала Эля. — Он что, куркуль, ваш друг?

— Тут уж вы сами делайте выводы, — засмеялся я. — Вы ведь мастер давать характеристики.

Открыла нам Таня, жена Алика.

— Ах, боженька! — всплеснула она руками, как делают в таких случаях все деревенские женщины. — Это же Вова! Заходите, заходите, — засуетилась она вокруг Эли. — А мы еще не ложились, кино смотрели, Алик, гляди, кто приехал!

Навстречу из большой комнаты вышел Алик, невысокий, щупловатый, в очках, в толстой вязаной куртке.

Как всегда, он тихо улыбался во весь рот, показывая щербатые зубы.

— Ну собрался наконец! — Голос у него был высокий, и говорил он на московский лад, растягивая гласные. После войны Алик долго жил с родителями в Москве.

— Мама, Вова приехал, — в свою очередь, позвал он, и из той же комнаты вышла Ольга Васильевна. Она заметно ссутулилась и поседела, но это была все та же добрая и умная Ольга Васильевна, с тонкой, чуть грустной улыбкой.

— Выглядишь неплохо, — сказала она. — Но спортом, видно, не занимаешься. Как мать, отец?

Из первой комнаты, служившей одновременно и кухней, мы перешли в большую. Мигал синеватый экран телевизора, дородный, с волнистыми волосами мужчина скороговоркой сообщал спортивные новости. Алик включил верхний свет.

— Ну, как живет сельская интеллигенция? — спросил я у Эли.

— Нет слов. — Она оглядывала комнату. Легкая мебель: тахта, застекленные полки с керамикой, цветы на искусной деревянной переборке, два удобных мягких кресла, столик с инкрустацией, голубоватые обои — все подобрано со вкусом, хоть на выставку квартирных интерьеров отправляй.

Но я знал, чем по-настоящему удивить Элю. И открыл дверь во вторую комнату. Тут мне не пришлось спрашивать ее о впечатлении. Она только ахнула и стала трогать стены, вещи, как бы не веря в реальность существующего.

Комнату эту Алик называл светлицей. Она действительно была необычна. Алик провел сюда дневной свет, потому что только при нем загорались янтарной теплотой светло-желтые стены — струганые бревна-венцы с зеленоватыми аккуратными поясками мха между ними. Окна заслонены деревянными жалюзи, книжные стеллажи во всю стену тоже из светлых струганых досок. И такой же стол с ящиками зеленой рассады на нем, и такие же деревянные лавки, и такой же светло-желтый чисто вымытый деревянный пол. И пол, и стены, и каждая вещь в этой комнате словно излучали мягкий, ласковый свет.

Мне кажется, эта комната как нельзя лучше отражала характер ее хозяина. Алик — замечательный агроном, его здесь любят, именно любят, а не то что уважают или там ценят, у него отлично идет дело, урожай центнеров на пять выше, чем в соседних хозяйствах. И дома у него все в порядке. Таня — преподавательница младших классов в Подбродье, она такая же рассудительная и тихая, у них двое детей, мальчик десяти лет и девочка на четыре года младше. В этой семье в редкие свои наезды я наслаждался той слаженностью ясно обдуманной жизни, какой мне недоставало.

— Ого, «Диалоги» Стравинского, вы интересуетесь музыкой? — Эля перелистала несколько страниц.

Алик смутился, стал нервно потирать кончики пальцев, он всегда смущался перед незнакомыми людьми, которые поражались его библиотеке. Один истории — я его привез года три назад — чуть не упал, увидев на книжной полке Алика полное издание истории Карамзина. А вот сейчас Эля удивляется, обнаружив Стравинского.

Поэтому я взял у нее книжку, поставил на место и сказал:

— Прошу прощения, что не предупредил вас ни о чем, но никаких неожиданностей тут нет, все закономерно, все вытекает из жизненных интересов и характера этого человека. Если разрешите, я объясню вам позже.

— Пойду погляжу, там, верно, уже все готово и можно ужинать, — заторопился Алик.

— Какой ужин! — запротестовал я. — Мы только что из-за стола, правда, Эля?

— Да, да, мы совершенно не голодны, — подтвердила Эля, но Алик только махнул рукой и скрылся за дверью.

— Никогда не предполагала увидеть ничего подобного. — Эля снова прошла вдоль стен, потрогала пучки мха. — И, понимаете, что здесь самое необыкновенное? Все предельно просто. Натуральное, подобранное, друг к другу дерево и больше ничего. Отличный вкус и, разумеется, работа…

— А знаете, — сказал я, — вы очень подходите ко всему этому.

— Спасибо, — небрежно бросила она, принимая мои слова как должное.

Сейчас она как бы парила в светлом мареве этой комнаты, и я опять, будто в первый раз, с удивлением разглядывал ее и старался запомнить лицо этой неожиданной для меня женщины.

Позвали к столу. На скатерти влажно поблескивали ядреные огурцы, белой горкой возвышалась капуста, скворчала яичница на сковороде, твердые с мороза, отливали розовым ломтики сала.

Нас с Аликом захватил поток воспоминаний. Вспоминали детство, живых и умерших уже людей, дивились тому, как быстро летит время, и во всем этом была душевность и растроганность доброй и немного грустной встречи с прошлым, с его радостями и бедами, к которому, увы, и можно возвращаться разве что в застольной беседе или в мыслях…

Эле мы кое-что объяснили, она слушала внимательно, но больше молчала. Таня и Ольга Васильевна поглядывали на нее с женским пристрастием, которого не миновать той, кто осмеливается завладеть близким, хорошо знакомым человеком. Разумеется, они считали, что Эля — моя будущая жена, в каких еще можно быть отношениях, чтоб приехать вдвоем к знакомым на ночь глядя.

Поздний час брал свое, и Таня пошла стелить постели, потом сказала, что Эле она постелила в светлице, а я лягу здесь на тахте.

Мы с Аликом вышли во двор, я закурил сигарету, с наслаждением втянул сладко-хмельной дым.

— Прости за нескромность, но кто она, твоя спутница? — спросил Алик.

Ему я мог рассказать все, не опасаясь, что он поймет неверно или осудит. Но вот что странно — сейчас мне казалось, что я с Элей знаком долгие-долгие годы, что она и в самом деле имеет ко мне более близкое отношение, чем это было в действительности.

И я не стал ничего рассказывать Алику, только сказал коротко:

— Она пианистка филармонии.

— Тогда понятно, почему она заинтересовалась Стравинским.

Он, видно, почувствовал, что я не слишком стремлюсь продолжать разговор на эту тему, поэтому сразу заговорил о другом:

— Сколько у тебя дней в запасе? Может, побыл бы, побродили бы по нашим местам…

…Я ворочался на тахте, пробовал считать до тысячи, чтоб как-нибудь уснуть, избавиться от докучных мыслей, но они брали верх, до смерти хотелось закурить, да боязно было вставать, искать сигареты — еще разбудишь кого-нибудь.

Наконец после того, как часы пробили четыре раза, дремота опутала мои мысли, сомкнула веки, и поплыли разные видения: то мохнатые ресницы Косенко, а то согнувшийся в восточном танце Локавец. Потом я почувствовал, что лечу, как птица, и кружусь над кручей, над дедовой хатенкой, выбирая, где лучше опуститься. А внизу стоит Эля и машет на меня рукой, отгоняет…

Я проснулся, когда уже совсем рассвело, сквозь сетку занавесок виднелось серое небо.

После завтрака Эля заторопилась домой. Я просил ее дождаться Алика, который поехал в совхозную контору, но она и слушать не хотела. Мол, дома ее ждут, будут беспокоиться, и потом просто неловко, на ее взгляд, докучать хозяевам. И так среди ночи приехала к незнакомым людям с человеком, которого почти не знает.

Я решил проводить ее до автобуса, а потом вернуться и подождать Алика — нельзя было уехать, не поговорив с ним. А вчера для этого не было настроения, да и времени тоже.

И вот мы идем с Элей по деревенской улице. Встречные здороваются, некоторых я хорошо знаю, других немножко, третьих совсем забыл, но каждый из них знает меня, ведь тут, несмотря на близость города, не так часто меняются люди, чтоб через три года забывать знакомых. Я говорю — через три, потому что тогда провел у Алика свой отпуск.

За деревней побежала к лесу тропинка — по ней напрямик через лес ходили к шоссе. Я свернул туда, пропустив вперед Элю.