Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 57)

Вот и теперь, после аварии, только дождавшись, пока Толик немного поправится, Вера унеслась на гастроли по стране. Присылала лишь открытки — из Тюмени, Омска, Павлодара…

За окном автобуса поплыли дома пригорода, хотя какой это пригород — массивы девятиэтажных домов, с них как раз и начинается в этом месте город.

Я взглянул на часы — было без нескольких минут двенадцать. На работу я сегодня не пойду, это факт. Ехать домой тоже не хочется, значит, надо что-то придумать. Что? Не навестить ли Толю — может, приезд жены вывел его из апатии? Да, решено, еду к нему.

Я попросил водителя остановиться на той площади, где мы шли с Элей по подземному переходу. Интересно, как она там, эта проницательная и принципиальная женщина? Что думает обо мне и о нашей поездке?

Мне открыл Толик. Он был один, в синих трикотажных штанах и синих шлепанцах на босу ногу. Открыв мне, улегся на тахту, на которой, видно, лежал до моего прихода, и уставился на меня, ожидая, что я стану делать.

— Ай-яй-яй, летчик, — пристыдил я его, — тебе же скоро в полет, а ты не в форме…

— Ни в какой полет я не полечу, — сказал он таинственно, приложив палец к губам. — Нет, не полечу, — повторил он, заметив, очевидно, удивление и недоверие на моем лице. — Все, крышка, с авиацией расходимся раз и навсегда.

— Что за шуточки? — не поверил я.

— Никаких шуток. Я, старик, обо всем этом много думал и понял, что рано или поздно человек должен выбрать финишную прямую…

— Интересно, — сказал я, — ты, оказывается, тоже на распутье.

— Почему тоже?

— Ну еще у одного человека появились такие же мысли… И что ж это за финишная прямая, на которую ты решил вырулить?

В руках он вертел спичечный коробок, в углу рта прилепилась сигарета, дым от нее лез ему в глаза, поэтому он жмурился, отклонял голову от тонкой струйки, спиралью подымавшейся вверх.

— Я немногого хочу от жизни — простого человеческого счастья, ясности, покоя… Мы раньше не могли завести ребенка: у Веры гастроли, у меня полеты. Сейчас я хочу, чтоб у меня был сын или дочка. Хочу, чтоб, возвращаясь домой, я знал: меня кто-то ждет, я кому-то нужен, понимаешь?

Он встал и ходил по комнате взад-вперед, и я с любопытством и вниманием слушал товарища, который наконец решил доверить мне свои мысли, раскрыть то, что, очевидно, угнетало его.

— Работу я найду, это не проблема, почитай вон объявления: требуется, требуется… Могу шофером — у меня ведь есть права…

Он остановился у окна спиной ко мне. Я подошел к нему. Отсюда, с девятого этажа, далеко был виден город: неровная, ломаная линия крыш и труб и светло-серое небо, по которому торопливо плыли темные тучи, а между ними светились белые высокие облака. В них был солнечный свет, они словно не хотели пропустить его на землю, хотя сами до того уже налились им, что казалось — вот-вот разорвутся.

— И все же мне не совсем понятно твое решение, — сказал я. — Разве так много изменится из-за того, что ты бросишь авиацию?..

Он часто раз за разом затягивался сигаретой, и я понял, что он хочет, но, видно, не решается сказать мне что-то. Поэтому я заметил:

— Мы, кажется, всегда понимали друг друга.

И Толя, все так же глядя в окно, заговорил торопливо, будто стараясь скорее высказаться:

— Можешь не поверить, можешь смеяться надо мной, но я говорю правду. Ты не знаешь… По ночам я вскакиваю в холодном поту… Вдруг вырывается земля из тумана, растет, заслоняет весь мир, и я просыпаюсь. От ужаса. Так и стоит все перед глазами — слышу жуткий треск переборок, рангоутов, винта. Вижу изуродованное лицо Игоря. Я проверял себя, ходил в авиаотряд, хотел попросить ребят поднять в воздух. Так, веришь, сразу становится дурно, как только подхожу к самолету. Хотя я уже абсолютно здоров, врачи дали заключение…

Такой растерянный, измученный, беспомощный был у него вид, что я почувствовал даже жалость к нему. Обнял за плечи и тряхнул:

— Да что ты, Толя? Ну и бросай это дело. Найдешь что-нибудь другое. — Я припомнил одну из поговорок Митьки и, смеясь, повторил ее: — Умел бы есть, без работы жив будешь.

Толя немного повеселел. Пошел на кухню, попил воды из крана, возвращаясь, захватил брошенную на спинку стула бедую рубашку:

— Видишь, жена привезла, из синтетики.

— Хорошая рубашка, — похвалил я. — А ты Вере говорил?

Он только махнул рукой.

— Говорил… Ей все равно. Делай, говорит, как хочешь.

— А знаешь, — признался я, — меня тоже один товарищ приглашает на Шпицберген.

— Ну и правильно, — поддержал Толя.

В дверном замке щелкнул ключ — это, понятно, могла быть только Вера. Она заглянула в комнату, поздоровалась со мной и молча стала раздеваться в коридоре. Вошла в комнату уже в домашних тапочках, в темно-синем изящном костюме.

— Слышишь, Вера, Володя пришел попрощаться, — незаметно подмигнув мне, сказал Толя. — Едет на Шпицберген.

— А ты вместе с ним не собираешься? Теперь тебе как будто можно. — Вера села на тахту, закинула ногу на ногу. На нас она смотрела с насмешкой.

— А что? — повернулся ко мне Толя. — Об этом только что и говорили, да вот ты пришла… Правда, Володя, так и сделаем, поедем вместе. И вот представляешь: приезжаем мы сюда через два года, здоровые, бородатые, естественно с полными чемоданами денег и с легким запахом одеколона.

Он все старался перевести разговор на шутку, но Вера не шла на эту удочку.

— От себя самого не убежишь, — горько покачала она головой, поэтому я заметил:

— Ты напрасно так, Вера.

— Погляжу я на вас — мужчины называется… Только кочка под ногами, сразу же раскиснут.

Это она уже сказала чуть не со злостью. Нервно вскочила с тахты, взяла с трюмо расческу, с силой провела по волосам, так что послышался сухой электрический треск.

— Ты на кого намекаешь? — осведомился я.

— Да хотя бы на него, — расческой показала она на Толю.

Кто-то позвонил, Толя пошел открывать, а когда он вернулся, я от удивления чуть рот не разинул. Вслед за ним шел Косенко, оправдываясь на ходу:

— Простите, я забежал к вам по одному делу. Может быть, вам известно… — Тут он увидел меня, поднял и бессильно опустил руки. — Ведь это я вас ищу, Володя. Дома ничего не знают, так я подумал, что ваш товарищ чем-нибудь поможет… Я прямо слов не нахожу: последние дни перед сдачей прибора, дел по горло, а вы позволяете себе три дня не показываться на работе. Нам надо серьезно поговорить. Прошу прощенья у хозяев, — слегка склонил он голову перед Верой и летчиком и снова обратился ко мне: — Давайте спустимся вниз, я на машине, там и поговорим…

Я все еще не мог прийти в себя от неожиданности. Сознание своей вины, что-то похожее на стыд и досаду на себя рождали одно желание: скорей бы все это кончилось, чтоб не стоять под внимательным и пытливым взглядом Косенко, не видеть в его больших и мохнатых глазах укор и неподдельную тревогу…

— Виктор Петрович, — сказал я, — я заслуживаю самого строгого взыскания.

— Ну, допустим, я вовсе не собирался говорить с вами в таком плане, но и хвалить вас, голубчик, не за что. Так, может, мы извинимся перед хозяевами…

Чтобы как-нибудь выправить положение, я сказал:

— Спасибо, Виктор Петрович, за заботы. Все это очень великодушно с вашей стороны, но я решил уволиться…

Косенко сморщился от моих слов.

— Не говорите глупостей, Володя… Такие разговоры не ведут на ходу… И потом, вы должны знать: я никуда вас не отпущу. Что за панические настроения?

Он снова улыбнулся Вере и Толику, как бы приглашая и их принять участие, поддержать его, помочь довести до меня эту простую истину.

Толя подошел к стене, где висел календарь, оторвал листок и стал внимательно изучать его.

— Думаю, это пройдет, — сказал Косенко. — Надо только взять себя в руки… Что касается меня, то на первый раз я вас прощаю… Скажете в отделе, что отсутствовали по служебным делам… Разумеется, с условием, что это больше не повторится…

Косенко, стоявший у самого входа, сделал несколько шагов ко мне, коснулся пуговицы на моем пиджаке и сказал:

— Я не такой уж добренький, Володя, что стал бы искать вас бескорыстно. На днях я еду в Москву за новым заказом. Так что вы мне просто необходимы…

В этот момент вскочила с тахты Вера, вскинула руки за голову и закружилась на месте, смеясь язвительно и весело.

— Ой, мамочка родная, не могу… Ой, помру со смеха…

Остановилась резко.

— Вот где наивысшая гуманность нашего времени! Человек три дня прогулял, а начальник чуть ли не на коленях просит его вернуться на работу.

Косенко сказал мягко, снисходительно, с укором:

— Ну зачем же так, Вера? Со стороны это, может, и в самом деле выглядит несколько странно, но я не стал бы просить вернуться любого… А Володя очень талантливый специалист… Я не боюсь это сказать при нем.

— И значит, ему можно простить то, что не простится другому? — Она по-прежнему была воинственно настроена. — Из-за этого можно пренебречь и справедливостью?

— Моя справедливость в данный момент в том, — терпеливо объяснял ей Косенко, — чтоб не потерять специалиста высокой квалификации. Эта справедливость диктуется нуждами нашего предприятия, а следовательно, и необходимостью более высокого порядка.

Слова его прозвучали как-то механически, будто думал он совсем о другом. Но Вера не отступала.