Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 44)

— Посидишь одна? — вдруг спросил Егор, снова почувствовав, как не хватает ему минуты уединения, той минуты, когда можно, не отвлекаясь, что-то важное для себя прояснить, понять, душу поставить на место.

— Одна?.. А зачем? — не поняла Юлька.

— На школьный двор забегу. Я быстро. Туда и назад.

— Ну… придумал…

— Надо сказать, чтобы завтра моторку на воду спустили. Дуб от Малаха забрать надо.

Объяснение получилось неожиданное, но Егор обрадовался, что не соврал, сказал правду — ведь не тащиться же ему, в самом деле, за пять верст в школу, если можно заглянуть сейчас, попутно. Да и она, кажется, поняла его — заговорила мягче, согласно:

— Без работы-заботы минуты не посидишь.

— Тут такое дело — не я возьму, так другие найдутся. Дуб мореный. Сотни лет меня ждал.

— Тебя каждая щепка ждет. Ну иди…

В ее голосе Егор почувствовал обиду. Заколебался было, да проснулось мужское упрямство, даже вроде приятнее стало от этой ее чуть заметной обиды, легче, будто она уже и сама хотела чуть-чуть отдалиться от него, ненадолго, на столько, чтобы потом еще острее почувствовать к нему привязанность.

Плот врезался в берег. Егор быстро разыскал между бревен орало — кол с тонким тросом, который другим своим концом крепился к плоту — и спрыгнул с бревен на мокрый песок.

Берег был высокий. Пока Егор на него взобрался — вода уже отогнала плот, закружила, дальше погнала, Егор бегом обогнал плот, заостренным концом всадил кол в землю, да в спешке — неудачно: плот вырвал его из земли. Егор снова побежал, снова, уже посильнее, всадил орало в песчаную дернину — плот натянул трос и, уже не вырвав орало из земли, сдавшись, покорно и мягко ткнулся в мягкий песок.

— Я мигом! — крикнул Егор с берега.

6

Жаркий август до медовой духмяности выспелил белый налив и краснобокую боровинку, лопались, разливая в воздухе хмельную брагу, сливы да вишни, пряно пахли привядшие за день на солнцепеке огуречник, укроп, картофельная ботва, конопли, которые всякий хороший хозяин высевал под яблонями от плодожорки. Пришла пора снимать урожай в садах и огородах, но за школьной изгородью еще ничего не убирали — ждали, когда с лета соберутся учителя да школьники, чтобы взяться дружно, всей толокою.

Егор миновал школьный сад, в глухой высокой изгороди отыскал давнишний, выломанный ребятишками лаз и через него проскользнул во двор. Решив отыскать лодку, обошел-обшарил все углы под поветями, старыми и новыми, сквозь мутное оконце заглянул в гараж — там была темень, ничего не разглядел.

За школой начиналось село. Где-то в селе играла музыка. Клуб стоял в дальнем конце улицы, на зеленой площади, а играли ближе, в чьей-то хате. Егор вышел со двора, остановился, подумал: надо сходить к школьному завхозу и, если он, Лёник, дома, спросить про лодку, да не задерживаться, чтоб Юлька долго на реке не ждала.

Музыка доносилась незнакомая — душу тоской омывала. Егор пошел ей навстречу.

Шел быстро, едва не бежал, и музыка быстро к нему приближалась, усиливалась, будто он ее к себе притягивал. А потом вдруг смолкла. По совсем тихому селу прошел еще шагов тридцать — остановился у заросшего пышными георгинами и ирисами палисадника, из открытого окна был слышен сытый мужской хохот. Хата вроде Лёникова, да хохотал не он — голос был побасистее, здоровее.

За калиткой, на просторном дворе, сухо простонала дверь, что-то стукнуло, собака зазвенела тяжелой цепью, залаяла — ее лай тут же подхватили соседские собаки. Послышался грубый старушечий голос:

— Замолкни, волчья смерть. Нету на тебя погибели.

Собака огрызнулась, умолкла и потащила цепь в будку. А Егор по голосу узнал Крыжадюбиху, мать Лёника. Подумал: значит, и Лёник дома, если там, в хате, хохот да музыка. Гуляет.

Ослабевшие старческие ноги тяжело прошаркали за глухими воротами по деревянной кладке. Брякнула щеколда. Осторожно приоткрылась калитка — хозяйка выглянула.

— Ананьевич? — будто не узнала, удивилась.

— Да вроде бы.

— Проходи, — шире распахнула калитку перед Егором. — Гостем будешь.

— А у вас музыка? Не свадьбу справляете?

— Разве с моим недоумком справишь, внуков дождешься? Вот уж истинно бог головы не дал.

— Что вы так на единственного сынка?

— А ей-богу, Ананьевич. Правда, и ты… Сговорились, что ли? Да проходи в хату. Там тебя вспоминали.

В прихожей, у самого порога, на широкой скамье стояли чугуны с теплой запаркой для свиней, миски, кружки, толкачи, ложки, держался более привычный для утра, чем для вечера, горьковато-кисловатый картофельный дух, а за дощатой переборкой громко разговаривали. Правда, разговор утих, как только в хату вошел Егор. В дверях, что вели в зал, появился Лёник — пьяный, растрепанный, глаза красные.

— Ко мне?.. Га! Ананьевич?..

— К тебе, — подтвердил Егор, а сам подумал: зря пришел, с пьяным говорить — что толку?

— А ты садись. Посиди. — Хозяйка сняла со скамьи чугуны, на пол поставила, обмахнула скамью тряпкой.

— Некогда сидеть. Бежать надо, — ответил Егор, глядя в окно: там уже темнел двор, чернела старая груша, синева разлилась по небу. Сразу подумал про Юльку, плот, реку — взялся за клямку. — Завтра, как проспишься, катер из гаража выбросишь. Понял? И мотор. — Сказал Лёнику, а хозяйку попросил: — Вы ему напомните. А то по пьянке забудет.

— Далеко собираетесь? — полюбопытствовала старуха.

— Далеко, — отмахнулся Егор.

Ему не терпелось поскорее уйти, он уже упрекал себя, что пришел сюда, в эту провонявшую водкой и свиной запаркой хату, может даже не столько водкой, сколько каким-то чужим, тошным духом, что Юльку оставил одну на плоту, вдруг совсем близко, ближе, чем там, на реке, почувствовал ее рядом, словно и она вошла в эту хату, и уже был готов выскочить за порог, уже лязгнул клямкой, как вдруг за спиной щелкнул выключатель, над головой вспыхнула тусклым светом лампочка, — зычный басовитый голос будто за ворот схватил:

— Стари-ик! На якорь!..

В грудях что-то живое окаменело от этого знакомого, вроде давно забытого, но забытого, оказывается, не навсегда, голоса. На мгновение будто остолбенел: кто он, знакомый?.. Оглянулся, полоснул взглядом по хате — перед ним в дверях стоял Анкуда, стоял и усмехался, выпятив круглый живот, отставив ногу в черном лакированном ботинке.

— С морским приветом, своячок! — Он уже не сводил глаз с Егора.

Егор молчал.

Анкуда был в белой нейлоновой рубашке, при черном нейлоновом галстуке, с тоненькими порыжевшими бачками, сытый, гладкий, румяный. И веселый. Как несколько лет назад, когда уезжал в Мурманск. Прифрантился. Раздобрел, пожалуй, излишне, но ему и это было к лицу. Красив, холера.

— Так, может, поздороваемся?

— Здравствуй, если не шутишь, — ответил Егор, однако руки не подал.

— Мозгуешь, откуда земляк свалился? Не ждал?

Под пухлой верхней губой блеснул золотой зуб — раньше золотого у Анкуды не было.

— Не ждал.

Душа Егора снова рванулась из затхлой хаты, но глаза не могли оторваться от Анкуды: там, где стоял он, с ним рядом, виделось и Юлькино лицо, ее растерянные глаза. Только здесь, впервые, кажется, глядя на Анкуду, подумал, как изменились глаза Юлькины за последние годы, погасли в них прежние задорные огоньки, да и вся она уже не та — куда девались молодость, легкость, которым, казалось, конца не будет. А вот Анкуда все тот же — молодой да веселый. Прокантовался четыре года на Севере и не постарел нисколько, с виду не сдал.

— Значит, не ждал? А я, старик, всегда вот так — нежданно-негаданно. Ну, что стоим, земляки? — засмеялся, бросил взгляд на Лёника, который уже сидел у окна на кушетке, свесив на плечо ослабевшую голову и закрыв глаза, на хозяйку, которая тихо стояла у печи, глядела на эту сцену. — Прошу к столу. Я угощаю — сахалинский рыбак Павел Анкуда. Разговорчики за столом.

— И верно, — живо подхватила старуха. — Ну, Ананьевич?.. Проходи. В ногах правды нет.

Тяжелее тяжкого было садиться за стол, где угощал Анкуда, в пору, когда Юлька ждала на реке, глаза во тьме проглядела, но в то же время — как уйдешь, если через Анкуду лежала его ниточка к Юльке, если уход был равен бегству, если встреча с Анкудой была не просто встречей, а поединком, который все почувствовали. А еще подмывало Егора любопытство: зачем приехал Анкуда? Жить? Тогда почему он здесь, в Селище, а не в Дубравенке, где семья, дети? Почему как раз сегодня, когда Егор и Юлька впервые плыли к какой-то своей долгожданной определенности, Анкуда оказался здесь, на их дороге, может сам еще обо всем этом ничего не зная? Случайность? Егор не верил в случайности. Он скорей бы поверил во взаимосвязь всего, что происходит, потому что не отделял себя от движения жизни на земле и в то же время знал, как крепко все сущее на земле связано между собой: человек, лес, вода, звери, птицы.

— Где старик? — громко спросил Анкуда, взглянув на старуху, спрашивая, где ее Лёник. — Концы отдал?

— Да уж свалился, — пропела Крыжадюбиха, спустившись на скрипучий стул рядом с Анкудой. — Была б за столом хозяйка, Павэлочек. Хай спит.

— Не может быть, чтоб шкипер с брандвахты отдал концы. Старик! — гаркнул Анкуда. Прислушался, замерла в его руке поднятая над столом бутылка с водкой.

За стеной никто не отозвался. Анкуда стал наливать.

Выпили, молча закусывали. Старуха завела было разговор, да ни Анкуда, ни Егор не обратили на нее внимания — она затихла.