Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 46)

Анкуда уже храпел, уткнувшись лицом в край стола.

Егор глядел на него — думал: и ты никуда не денешься, не останешься сейчас в деревне, так позже вернешься.

Встал, чтоб уйти. Но едва скрипнул стулом, как Анкуда вскинул голову — глядел недоуменно.

— Бежишь? — понял Егора. И снова тяжелая голова опустилась на стол. Захрапел.

Под тихим вечерним небом мирно отдыхала деревня. В уже густых сумерках она не хотела затеряться в земном просторе и густо высыпала огни — все окна светились. Под навесом в будке звякнула цепью собака, но и она не осмеливалась пугать тишину — не подала голос.

Узкой, в три тесаных жерди, кладкой Егор прошел по двору к калитке. У ворот только теперь заметил тяжелый, с коляской, мотоцикл — блестел в скупом свете от окон и луны, которая уже проявила в небе свой узкий серп. Мотоцикл был старый. Тот самый, на котором Анкуда когда-то приезжал в Ковалевку к Юльке.

Егор вышел на улицу.

Невдалеке, хаты через две, на бревнах хохотали хлопцы, шутили с девчатами.

За дворами, в соседнем поле, протахкал и смолк трактор.

Кто-то закрывал ворота — скрипели.

Где-то поблизости прозвенели ведра, застонал ворот колодца.

Все голоса и звуки в тишине вечера казались втрое громче, чем днем, и все они болью отзывались в сердце: надо же было так засидеться в хате, когда там, на реке, Юлька. Еще раз оглянулся на окна хаты, из которой только что вышел, заметил тень — мелькнула в окне, обрадовался, что он уже здесь, на улице, и заспешил к реке.

Над рекой гулял ветер, и облака гнало из-за реки на Селище, быстро несло, хотя на земле царила тишина — ни ветра, ни звука. Мирно блестела вода под месяцем, дремал пришитый оралом к берегу плот, сонно прижимались одна к другой вербы, будто им негде было прилечь, приклонить головы, не шептались, как обычно, кусты и камыши, воздух застыл, и Юлька, слившись с тишиной и мраком, неприметно сидела на травянистом откосе, прислонившись спиной к теплому стволу дерева.

— Спишь? — спросил Егор.

Она вскочила на ноги. Белый свет месяца озарил ее лицо, глаза сверкнули живыми светлячками. Егор обнял ее за плечи.

— Не ты веселил Селище? — спросила она. — Красивая музыка оттуда неслась.

— Было кому веселить. Без меня.

Ответил — и тут же пронзила мысль: а может, Юлька и Анкуда по-прежнему принадлежат друг другу, может, Анкуда только выламывается перед другими, не подает виду, что приехал к жене, к детям, пофорсит своей независимостью, это в его натуре, а завтра поймет, как все глупо, поймет и вернется в семью? Может, и она по-прежнему ждет его душой, только умом да задней памятью мстит, может, у нее сердце и ум в разладе, и если это так, то сердце одолеет ум, как это бывает, особенно у женщин? По лицу Юлькиному Егор видел, что та, из села, музыка, которую крутил на радиоле Анкуда, все еще живет в ней, что та музыка невидимой нитью соединяет ее душу с Анкудой, хоть, может, она и сама об этом не знает. Егор знал. И это, и то, что есть у Юльки связь с берегом, на котором Анкуда. Егор, конечно, был не против — пусть у Анкуды жизнь наладится, но и свой светлый день, сегодняшний и завтрашний, уже никому не хотел отдавать. В этих его мыслях была какая-то неувязка с совестью, но знал, что в своем шаге к Юльке он будет упрям, как никогда раньше, и Анкуде не уступит.

— Наши прошли? — спросил Егор.

— Три плота прошло.

— Мы, значит, последние.

— Ничего. Утро всех соберет в одной запани.

Юлька сбежала с берега на плот, а Егор, не мешкая, выдернул из земли орало, с ним вместе вскочил на бревна, бросил орало под ноги, взял шест и повел плот дальше от берега — на простор темной таинственной воды.

Плот стремительно, как на буксире, вынесло за деревню, за гору. Огней в Селище, казалось, высыпало еще больше, а вечерний мрак густел, размывал по горизонту черные лохматые силуэты. Напряженно думая о сегодняшнем, о том, что так неожиданно произошло на воде и на берегу, Егор не оставлял шест, не спешил заговорить с Юлькой об Анкуде, хотя еще там, в деревне, чувствовал, что расскажет ей обо всем, не утаит ничего. Только теперь засомневался: может, не стоит лишний раз бередить ей душу? И вместе с тем другое подумал: а если душа обрадуется? Хитрить, во всяком случае, он не мог — не хитрил никогда. Подвернулся Юльке выбор — пусть выбирает.

— А ты, Егор, чего там стоишь? Кого стережешь?

— Может, тебя.

— Я постелила. Ложись.

— Надо бы копешку чью развернуть.

— Зачем? И так будет мягко.

— Вон стога чернеют.

Стога выплывали из темноты один за другим, густо стояли — трава удалась. Егор передал Юльке шест, чтоб подпирала плот, не отпускала от берега, скинул сапоги, штанины подвернул выше колен и спрыгнул в мелководье на теплое песчаное дно.

Охапку сена, мягкого, летнего, с еще душистым, не развеянным ветрами настоем, надергал из первого стога. Юлька раскинула сено на сухих широких досках, в головах примостила Егоров рюкзак и свою сумку, прикрыла постель дерюжкой и юркнула под нее. Долго шуршала сеном, укладывалась поудобнее. А Егор все молчал. Она не выдержала молчания — спросила:

— Ложиться не думаешь? Плот от нас никуда не сбежит.

— Знаю. Не сбежит.

Он стоял на крайнем бревне, глядел на воду. Вода холодно колыхалась у плота, и вместе с ней, в ее темени, холоде, колыхалось, будто в синем табачном дыму, лицо Анкуды.

— У тебя, может, неприятность? — спросила она.

— Да нет. Все вроде как надо.

— А не то — скажи?

Он промолчал.

В эти минуты он чувствовал, будто Юлька становилась для него какой-то иной, чем даже час назад, будто она медленно уплывает куда-то, а он, вопреки еще недавним своим мыслям и чувствам, покорно, не протестуя, провожает ее в неизвестность и только потому они плывут пока вместе.

— Вроде как боишься меня? — с усмешкой, которую не было видно и слышно, но которую угадывал Егор, спросила Юлька.

— Нет. Не боюсь.

— Тогда ложись.

Он лег рядом с ней и, едва коснувшись ее оголенного плеча своим голым плечом под дерюжкой, всем своим существом почувствовал жар ее тела — заволновался как-то совсем по-новому, и в этом новом волнении ему вдруг захотелось отбросить все сомнения, раздумья, догадки, все, что переполняло голову, отдаться только чувству, которое шло по крови, наверно. Но рассудок не уступал — Егор заговорил:

— Скажи… А если завтра к тебе явится Анкуда?

— Глупый. Выкинь из головы.

— Нет. Все-таки?

— Приглашу на свадьбу.

— На чью? — растерялся Егор.

А Юлька лишь упрекнула:

— Что с тобою сегодня?

И тогда он не выдержал:

— Павлюк здесь. — Сказал — и затаился, будто перед каким-то взрывом. Но Юлька не взорвалась, не ужаснулась и не обрадовалась. Помолчав, спокойно спросила:

— Ну и что с того? Пусть пошляется, коль приехал.

— Как это? — не понял ее Егор.

— Ты его видел? — с прежним спокойствием, будто ничего удивительного не случилось, спросила она, и это ее спокойствие поразило Егора даже сильнее, чем появление Анкуды.

— Видел.

— С ним и выпил?

— Выпили.

— Красивая же была у вас встреча. Вот бы поглядеть.

Умолкла, ни о чем больше не расспрашивала, но Егор почувствовал: та легкость, с какой она вела разговор об Анкуде, обманчива. И Юлька действительно уже не смогла долго молчать, снова заговорила, уже будто не с Егором — сама с собой:

— Знаю, теперь скажешь, что к нему побегу. Как же, Юльке лишь бы мужик. Пока нет Анкуды — другой хорош. А явился Анкуда — снова по старому следу. А вот эта самая Юлька этого самого Анкуду видеть не хочет. Все. Отрезала я, Егор.

— А ежели он изменился? Вдруг не такой, как ты думаешь? — спросил, сам не зная зачем.

— Красив скаковой конь, да воза не тянет. И уже ничто его не переделает. Могила разве? А что сидит в Селище, я без тебя знаю. Не первый день он здесь. Жрет водку. Никак не нажрется.

— Неуж ты знала? — удивился Егор.