Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 41)

— Правда, мама?! — вроде испугалась, но тут же обрадовалась. — Вот видишь!..

— Беги. Хлопцев я уложила.

Юлька летела напрямик, не разбирая дороги, словно там, в хате, ее ждал сам Павлюк, и она уже зла не помнила, все ему простила. Даже днем боялась быстро ходить на скользких каблучках, а теперь мчалась, сколько дыхания в груди хватало. И на обледеневшем крыльце не умерила бег, с ходу влетела в сени — только тут, уже схватившись за дверную ручку, перевела дух, поправила платок, ладонью смахнула с лица снег и пот. Вошла.

Он, незнакомый, сидел у стола, курил. В глаза сразу бросилась суровость красного лица, жесткость широких скул и припухлых глаз, будто человек ждал ее не с доброй вестью от мужа, — позвал на суд.

— Добрый вечер! — поздоровалась взволнованная Юлька.

Он поднялся навстречу. На спичечной коробке пальцем погасил папиросу, сжал ее руку крепко, как когда-то Павлюк.

— Я ненадолго. Павел просил передать горячий привет и подарок. Привет с поцелуем, — усмехнулся.

Юлька промолчала. Он развернул на столе газеты — в них лежали две большие жестяные банки.

— Что это?

— Селедка мурманская. Наша.

В глазах потемнело от такого подарка. Расщедрился за четыре года — на две банки селедки. Что сказать? Поблагодарила.

— А что еще? Слова какие передал?

— Просил не волноваться. Весной, может, приедет.

— Может? — уже неспокойно, с болью вырвалось у Юльки. — А почему «может»?

Опустилась на стул, говорила что-то несвязное, не столько тому человеку, сколько самой себе, в свое утешение. Он стал ее успокаивать.

— Думаешь, там легко? — почему-то уже на «ты» перешел. — Из моря вылезешь, не поспеешь обсохнуть, как опять в море, в эту дикую прорву.

— Вместе плаваете?

— Ясное дело. Плавали.

— Вы свое, значит, отплавали?

— Хватит. Пора кончать.

— А он? Почему ж ему не пора?

Гость смешался.

— Павел ждет сезона на сельдь. Подзаработать хочет.

— А вы? Вы — не хотите?

Душа человека будто приоткрылась.

— Устал. К морю мы, сухопутные, не привыкшие, земля тянет. А хлеб да рубль теперича везде одинаковые. Что там, что тут.

Умолк. Зубы стиснул, будто чем недовольный.

По всему было видно, что он одной породы с Анкудой, хоть и потянула его к себе земля своя раньше, чем Анкуду. Не лицом схож, а какой-то жестокостью нутряной, которую Юлька научилась видеть в мужиках, — жизнь хитрая научила. Гость был в кожаном пальто на белом меху, и Юлька вспомнила, как три года назад Павлюк писал — в первом и единственном своем письме, — что купил кожаное пальто на белой цигейке, потому денег подкинуть не может, просил, чтоб нашла способ перебиться. Такой способ она нашла. И не один. Помощи от него не ждала. А вот пальто на человеке, подумала, может, и Павлюково. Может, продал дружку, пропил. Спросить бы? Да разве этот скажет правду? Почувствовав смутную зависть к какой-то женщине, что мужа дождалась, Юлька поинтересовалась, есть ли у него семья, но он не ответил. Тогда она опять стала вытягивать из него по словечку об Анкуде, хотя видела — не очень разговорчив о нем гость, охотнее болтает о рыбе, о разных морских делах. И все же, вытягивая по словечку, удалось узнать, что Павлюк стоит на квартире у какой-то вдовы, что много у него дружков, что с деньгами в Мурманске весело, особенно в морском ресторане. В этой обстановке Юлька легко представляла себе Анкуду. Вдруг потеряла всякую охоту расспрашивать. Уже захотелось, чтоб ушел человек из хаты. Молча встала, скинула с плеч пальто, вышла в соседнюю комнату поглядеть на детей — они спали у печи за ситцевой ширмой: Юрик посапывал, тихо дышал Вова. От изогнутого ломтика луны да от снега за окнами детские мордашки окутывал мягкий голубой свет.

Остановившись у окна, услышала, как за дощатой перегородкой заскрипело кожаное пальто. Подумала, что гость наконец-то собирается уходить.

Но гость не уходил. Взопрел, видно, в своих мехах — на стул с себя сбросил. Вошел к ней в комнату.

Повернулась она к нему и отпрянула: он стоял близко, почти вплотную к ней. Тут же почувствовала его грубые, тяжелые руки — на своих плечах. Бешеная злость поднялась в Юльке — сбросила с плеч чужие руки, сказала-огрела:

— Одной вы породы… Кобели…

В лунном свете от окон нахально сверкнули его глаза, и тогда, ни о чем не думая, она с силой хлестнула ладонью по нахальной морде, вкладывая в удар всю обиду, тоску, всю боль, что в душе накипела. Гостенек матюкнулся, выскочил в переднюю, схватил свое дорогое пальто и в сенях так громыхнул дверью, что стены вздрогнули.

За печью захныкал Вовик. Юлька подошла к кровати, подсунула руку под подушку — быстро успокоила. Накинула платок, пальто и выскочила на крыльцо.

Темная фигура маячила уже далеко, в конце улицы. Юлька вслед побежала, но остановилась в нерешительности и опять побежала, чтобы нагнать человека, вернуть, хоть не знала — зачем он ей нужен, зачем вертать? Но он исчез в темени.

Там, впереди, кончалась деревня, дорога сворачивала в поле.

За выгоном Юлька остановилась — в серых ночных снегах. Скулил на воле ветер, с дикой радостью заметал колдобины и следы, заметал звезды на небе, а она шла, не понимая куда и зачем.

А потом ее потянуло к людям. Явилась в клуб.

Шло собрание.

На Юльку никто не обратил внимания, и она прошла в конец зала, облокотилась о подоконник.

Выступал начальник автоколонны. Он резко махал рукой над трибуной, будто капусту рубил, а что говорил — Юлька не прислушивалась, думая о своем.

И вдруг — услышала свою фамилию. Начальник говорил, что людей не хватает, летунов много, особенно осенью, как лист с дерева полетит, бегут в зазимок, когда снижаются заработки на лесных эстакадах и сплава уже нет. Весной, глядишь, вертаются — ненадолго.

— А мы теперь так! — рубанул воздух рукой. — Уехал — бывай здоров. Назад не примем. Хватит!

Разошелся, аж рубаха на груди расстегнулась. Накинулся на баб, что мужиков отпускают из дому. И тут Юлька не стерпела — крикнула на весь зал:

— А мы их от себя гоним, что ли?!

Рука повисла над трибуной, но снова, еще решительнее, вскинулась, ткнулась пальцем в сторону Юльки:

— А что твой Анкуда — элемент из элементов! Без рабсилы задыхаемся, а он уже который год селедку ловит по морям-океанам. Никак не переловит.

По залу пробежал смешок, но он не задел Юльку.

— Вам только бы рабсила, — вскипела она. — А мне муж нужен. Понятно вам это? Детям отец нужен… Эх, рабсила!..

Все уже обернулись в ее сторону, молчали в растерянности, а она чувствовала, как на глаза набегают слезы, и, поняв, что не сможет сдержать их, выскочила за дверь.

Сколько всего передумала за ту ночь! Всю свою жизнь перетасовала по денечкам, по вечерочкам. Анкудовы и свои косточки перемыла, как будто впервые так больно и ясно почувствовала, что одна с детишками осталась…

Одна!

Плыл плот.

— А Проську помнишь? — спросила Юлька у Егора. — Мы с ней долго дружили.

— Как же… Шустрая девка была.

Вспомнила подружку — душа заныла. Юлька молча перевернула на сковороде сало, лук, разбила и вылила на сковороду яйца, скорлупу бросила к огонь.

— На днях заезжала. Куда там… модница.

— Учится?

— В институте.

— Своего добилась.

— А чего ей?.. Что у нее — семья, дети?

— Это верно.

Егор пожалел, что откликнулся на Юлькин разговор о подруге, потому что понял: мысли о ней несли Юльке одни огорчения. Ведь не глупее Проськи, а не угналась. Потому что была слишком шустрая раньше, с Анкудой. И слепая.

— Небо нахмурилось, — вздохнул Егор.

— Перед дождем, — не взглянув на небо, отозвалась Юлька. — Пускай льет. Хлеб и травы убрали, грибы пойдут расти.