Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 40)

Как-то засиделась в гостинице. Одна. За окнами мороз забирал все круче, в обнимку со снегом лютовал ветер, выли, будто голодные волки, провода, бревна в стенах стреляли — раскалывались. Никого приезжих не было, а вечер воскресный, и держало Юльку в гостинице чувство: кто-нибудь должен явиться. Хотя бы кто свой, деревенский, — командированные почти всегда наезжали в понедельник утречком, разъезжались по пятницам да субботам. Сидела, сожгла целые санки дров, вязала носки шерстяные. Кому вязала? Сама не знала. Надумала и стала вязать. Большие, мужские. На такую ногу, как у Павлюка.

Под окном остановилась машина. Хлопнула дверка, и снова заскрипели скаты по снегу — машина дальше поехала. Но уже кто-то обивал на крыльце снег с ног.

Юлька вскочила со стула, но не успела подбежать к порогу — дверь отворилась, и в комнату вместе с белым морозным паром, со снегом вместе ввалился Егор Ковалек.

— Хозяюшка здесь? — весело притопывая, спросил от порога.

— Здесь, — ответила Юлька и отступила назад от неожиданности. — А что?.. Ночевать?..

— Свататься, — засмеялся.

— Отсватались. Поздно.

— Тогда хоть заночую. Пустишь?

— Спрашиваешь, когда ввалился. Что домой не пошел?

— До свету ехать под Старую Буду. Делянку там отвели.

— Гоняет вас по морозу.

Он кинул на спинку кровати черный из доброй овчины кожух, стащил с ног и приткнул к горячей печке огромные разбитые валенки, придвинул стул к дверце, сел, подбросил в печку еще несколько поленец, протянул руки к огню.

— Закоченел! — посочувствовала Юлька.

— Не диво. Мороз вон какой! В кожух спрячешься, так он, чертяка, за нос хватает.

Ноги Егора были в белых, разлохмаченных от валенок носках, больших, как на Павлюкову ногу, и ходил он в них мягко, неслышно.

— Где ж свою пилу бросил? — спросила Юлька, вспомнив, как Егор пилил ей дрова.

— В сенях оставил.

— Пусть бы и она отогрелась. — Юлька метнулась в сени, внесла Егорову кормилицу, поглядела на нее и удивилась: мала, а тяжеленька. День потаскать…

— К концу дня полегчала.

— Бензин выгорел? В сарае вон бочка полнехонька. Нальешь.

— Моя привереда такого не пьет.

В комнате с приходом Егора запахло оттаявшим кожухом, сырыми валенками, бензином, хвоей. Таких запахов не приносили с собой городские командированные, их мог принести только человек из лесу, как Егор. Юлька была рада, что он заглянул к ней на огонек.

— В шапке, будто на вокзале.

Она сняла у него с головы шапку — волосы свалялись, словно год не видели гребня, — взяла с кровати кожух, все повесила на вешалку у двери.

— Расчесаться есть чем? — спросила.

— Найду.

Из нагрудного кармана пиджака он достал обломок расчески, стал распутывать густую, черную как смоль гриву. Юлька не сводила с него глаз, потом, помолчав, опомнилась: что ж она делает?.. Гребень, кожух, шапка… Разве такой уж близкий он ей человек?.. Ну, пусть из одной деревни — что с того? Мало ли таких — из одной деревни?.. Поскорее схватила вязанье, села на стул против Ковалька, подальше, принялась торопливо набирать петли на спицы.

Молчали. Но недолго. Егор заговорил тихо, просто, как-то по-домашнему, по-свойски, и Юлька, для самой незаметно, опустила вязанье на колени, втянулась в разговор. Егор не осуждал Павлюка. Может, в душе — другое дело, а в разговоре — ни полслова о нем. И ничего не советовал. Это Юльке было дороже всего. Ах, сколько наслушалась сожалений да советов, бранных слов по адресу Анкуды, тошно от жалости…

Юлькины окна как раз против окон гостиницы, через улочку.

Назавтра поднялась затемно, потому как затемно должен был ехать Егор в Старую Буду. Хоть бы не проспал, думала, ведь лег поздно. Однако в гостиницу идти будить не решилась. Долго стояла у серого окна — в ночной сорочке, накинув платок на плечи, — пока он не показался на крыльце. Торопился: уже на снегу кое-как нахлобучил шапку, засунул в карман полушубка рукавицы, вскинул пилу на плечо, огляделся по сторонам, словно где-то что-то забыв, и, чуть поколебавшись, будто желая снова вернуться в гостиницу, размашисто зашагал по улице, к конторе. Шел мимо ее окон — бросил на них долгий взгляд: Юлька припала лицом к стеклу, да он, видно, ее не заметил.

Никто не приезжал в гостиницу и в понедельник, и во вторник, и в среду, а она каждый вечер жарко топила печку, тайно ждала: а вдруг откроется дверь и ввалится Егор — усталый, промерзший? Но он не шел, не ехал. Все дни из-под Буды на пристань возили лес, и Юлька через шоферов дозналась, что по зимнику туда, на болото, загнали целую колонну машин, даже вагончики под жилье. Больше ни о чем не расспрашивала. Сама об остальном догадалась: на день-два вагончики так далеко не потащат — вернутся не раньше чем через полмесяца.

В один из тех вечеров, помнится, прибежала Просечка. Осторожно приоткрыла дверь, всунула остренький носик, быстрыми, как у птицы, глазами окинула комнату.

— Заходи, — обрадовалась Юлька.

— А ты разве одна? — вроде бы с хитринкой спросила Просечка, и Юлька подумала: неужто дозналась про тот вечер с Егором?

— Одна.

Нет, не дозналась. Иначе не смолчала бы, не выдержала бы, любопытная, обязательно спросила бы.

— Вот весны дождусь. — вдруг размечталась, присев, будто затем и прибежала, чтобы мечтой поделиться, — брошу лесосклад. Документы в институт готовлю. На экономический. Может, вместе поедем?

— Куда мне с тобой? Мой институт у ночи, при детях. А ты молодчина, что замуж не собираешься.

— Ой! — вскочила Просечка. — Я ж почему прибежала? По телевизору рыбаков будут встречать. С оркестром.

— Каких рыбаков? — залилась краской Юлька.

— Из рейса вертаются.

— Где? С какого моря?

— Да в Мурманске.

— Опять врешь?.. На той неделе к телику тянула, говорила, что у Мурманска селедку ловят, а там морячки из загранки пришли.

— Не пойдешь?

— А когда начинается?

— В семь.

— Так ведь уже семь? Ну ворона. Сидит, каркает… Пока добежим… — Юлька быстренько набросила пальто, шерстяной платок. — А может, в клуб? Все — ближе.

— Там собрание.

— Собрание в восемь.

— Ну побежали.

Людей в клубе было не густо, на сходку всегда собирались не шибко, но все, кто был, сидели у телевизора. На экране уже плескалась масляно-серая вода, и по этой тяжелой воде к пирсу размытой туманом махиной приближался траулер. По борту высыпала команда, моряки перевешивались через борт, тянулись к берегу, где уйма людей, все махали руками, шапками, а на пирсе играл духовой оркестр — сверкали трубы.

Траулер подплыл к берегу, и на бетонку, гремя цепями, спустили трап. На трапе появился моряк. Юлькины глаза забегали по трапу, по борту.

Уже первые моряки были на пирсе, их кто-то обнимал, целовал, куда-то уводил. Матери, жены, невесты.

Юлька цеплялась взглядом то за одного моряка, то за другого, за тех, которые были на пирсе, и за тех, которые стояли еще по борту, даже за тех, которых обнимали и целовали девушки. Она искала Павлюка — каждого моряка будто вырывала взглядом из объятий женщин и девушек, — но не находила, не узнавала.

По трапу моряки шли медленно, их водило из стороны в сторону, как пьяных. Видать, давненько не чуяли под ногами твердой земли.

— Может, он не на этом? — шепнула на ухо Просечка. — Этот называется «Лейтенант Шмидт». А твой?

— Откуда я знаю?

— Вон! Гляди!.. — закричал кто-то за спиной, и она вздрогнула, подумав, что увидели Павлюка. — Вон как бабы на мужиков виснут! Глянь, целуют!..

Павлюка среди моряков не было, и Юлька даже чуть-чуть обрадовалась этому — а то бы и его какая-нибудь целовала на глазах у всей Дубравенки, всей страны: знала, что бабы и там для Анкуды найдутся. Уже как-то устало, без всякого интереса, волнения, успокоенно скользили ее глаза по пирсу, по лицам, по всему морю, по небу, в котором летали, вопя, чайки.

Кто-то у входа крикнул на весь зал, чтоб Юлька вышла, — вскочила, даже повеселела.

У двери стояла мать — еще утром она пришла из Ковалевки проведать ребят.

— Тебя, дочка, человек ждет, — сообщила.

— Какой еще человек?

— От Павлюка. Вместе рыбу ловят.