Иван Русских – Рассказы 11. Изнанка сущего (страница 17)
Куда ни глянь – холмы, на которых… нет, из которых торчали мертвые темные стволы голых деревьев. Странные холмы эти двигались, вздымались и опускались. Здесь и там их покрывали мох, гнилая листва и древесные грибы, но местами взгляду открывалась оголенная плоть, напоминающая кожу лишайной кошки, отвратительная, смердящая. Кое-где сочилась мутная желтоватая мерзость, в которой что-то копошилось. Птицы и звери клевали, царапали, кусали эту чужеродную плоть, давились, хрипели и падали замертво.
Мысль – чужая, неудобная, невнятная – ворвалась в сознание: «Больно!». Показалось, голова лопнет, раздираемая посылом извне.
«Это не холмы, – и от страха Майя забыла дышать, – это…» Толчок. Еще один. Еще. Но женщина все равно не смогла понять, не сумела охватить смутные образы, появившиеся в голове, иным словом как:
– Оттуда…
Толчок.
– Издалека. Очень издалека. Дальше, чем издалека.
Толчок. Сложный посыл, из которого Майя поняла только:
– Что-то пошло не так…
Толчок.
– Больно, – прошептала Майя, – тебе больно. Ты страдаешь.
Толчок. Толчок. Толчок.
«Убей! Убей! Убей!»
Взгляд выхватил груду сухих веток странной формы. Нет… Женщину начало рвать желчью, когда она осознала, что рассматривает груду останков.
В переплетении ребер, позвонков и других костей виднелось несчетное количество черепов – звериных и человеческих. Совсем свежие и полуразложившиеся в ошметках гнилого мяса останки почти закрыли вид на глубокую рваную рану, сочившуюся ручейком гноя. Где-то вблизи слышался плеск воды, река была рядом, и то, что стекало в нее, отравляло все живое.
Толчок.
«Убей…»
Майя заплакала. От страха. От жалости. Оттого, что поняла, каким будет ее конец.
– Что же ты… Ну что же ты? – шептала женщина, приближаясь к нагромождению костей. – Хоть бы нож взяла… или косу. Тебя же так только замучаем.
Нечто не ответило. Может, не поняло чужих слов, может устало, может обезумело от многолетних боли и страданий.
Майя и сама не смогла бы сказать, подчинялась ли Зову, внутренней потребности помочь страдающему или тому и другому. Со сдавленным стоном отвращения, Майя попыталась обойти разлагающиеся останки. Вонь стала невыносимой, и женщина старалась вдыхать как можно реже. Сначала под босыми ногами хрустели косточки птиц и мелких животных, потом ступни начали погрязать в липкой теплой жиже, которая доходила вблизи трещины почти до колен. Кожу болезненно пощипывало. Наконец Майя добралась до места, откуда в глубине огромной раны можно было разглядеть что-то пульсирующее. Толчок.
«Убей. Убей. Убей.»
Забыв гадливость, Майя вытянула из груды одну обломанную кость, с надеждой рассмотрела острый конец. Только не думать, кому она могла принадлежать.
Толчок. Непонятный, сложный посыл. Просьба, похвала, благодарность, обещание…
– Если мне удастся убить тебя, Зов прекратится навсегда, – перевела для себя Майя. Это, наверное, хорошо, во всяком случае где-то в середине груди появилось теплое чувство правильности. Потому что: Вася, Даша, Борис.
Толчок. Отбросив все прежнее, ненужное, Майя протиснулась боком в глубокую рану, занесла руку с костью и рубанула наугад. Плоть вокруг нее содрогнулась, толчки обрушились с такой силой, что женщина чуть не потеряла сознание.
«Больно! Больно! Больно!»
Майя повторила движение. Снова и снова. Задыхаясь от невыносимой вони, с горящей от чужеродной слизи кожей, содрагаясь под градом толчков.
Когда из раны хлынул смертоносный поток коричневой жижи, Майя была настолько истощена, что даже не подумала спасаться. Кажется, нечто тоже умирало. Толчки становились слабее и реже, говоря то ли о близкой кончине, то ли об очередном забытье длиной в несколько лет.
Перед глазами уже танцевали черные круги, Майя в последний раз подумала о родных и прокляла нечто и Зов. Но короткая вспыхнувшая ненависть умерла вместе с последним толчком извне. Пронзительная тоска.
«У тебя тоже есть… кто-то… Где-то…»
И, не способная вынести столько боли – физической и душевной, своей и чужой, Майя последним усилием сосредоточилась на словах старой колыбельной. В первый и последний раз в жизни Майя пела ее самой себе.
Иван Кротов
Невеста края
Пунька вздохнула, с сомнением глядя на букетик. Понравится ли он жениху, не посмеется ли Янусь над девушкой? Ей самой разноцветные мерцающие искорки казались прекрасными. Но кто знает, как считают в большом городе? Собирать эфемерные цветы непросто: нужно успеть отсечь проволочный стебель до того, как огонек перескочит на другой. Наконец решила, что хватит: она уже не меньше полмили лазила вдоль реки, выбирая самые красивые соцветья. Пунька глянула вниз – белесое марево клубилось, двигаясь к далекому краю. Молочная река текла по диагональному времени, из будущего в прошлое. Берега, сложенные из окаменелых костей и раковин, уступами спускались к потоку. Туманная дымка завораживала: казалось, в ней можно увидеть всю жизнь. Вот только не понять, где правда, а где вымысел. Если упорно всматриваться, можно увидеть сонмы людей, бредущих к своему концу. Но существуют ли они на самом деле? Взрослые поселяне ловят в тумане судьбу – некоторые неплохо наживаются уловом. Дети приходят высматривать королевичей, которых встретят на своем пути. Но здесь и сейчас у реки не оказалось ни души. Пунька села на любимую косточку так, чтобы не затенить поток – все знают, что на дне водятся твари, способные откусить твою тень.
– Река-река, покажи моего короля!
Никто не отозвался, ничего не показалось в причудливых извивах тумана. Одной гадать скучно. Девушка посмотрела за реку – там шли совсем другие времена, принадлежащие Каиноссе. Тоже пустыня, только не бурая, а красноватая, с большим количеством камней и колючек.
Ее дом стоял далеко, лет за сорок от границы реальности. И хотя Пунька выросла в Крае, еще ни разу не побывала на самом
В ближайшие пару квадрантов за Пунькой собирались приехать и отвезти на смотрины. Жадомайтовну одолевали сомнения: конечно, выйти замуж за парня из Золотой Гавани неплохо; с другой стороны, хотя она и пережила семнадцать свечек, сосватанная еще не задумывалась о браке. На парсуне Янусь выглядел молодцом, но каков он в жизни? Не станет ли обижать молодую жену, заставляя тяжело работать? Другие девчонки выходили замуж одна за другой, но ей и так жилось неплохо. Вот только отец решил – пора.
– Сколько ты будешь сидеть на моей шее? – твердил папаша.
Пуньке не нравились такие разговоры.
– Это вы у меня на шее! – дерзко отвечала дочь. – Кто вам готовить будет?
Впрочем, и грифону понятно, что ни родителю, который беспробудно пьет зубровку, ни брату, протирающему штаны возле тарелки-гляделки, никто не нужен. А волшебный горшочек вполне способен удовлетворить их скромные потребности. Сама девица на выданье, сказать по правде, дома особо не утруждалась: чистила с братом ветряк на крыше, помогала отцу разводить горгулий да еще плела красивые шнурки из волокна грибоцветов.
Старшую сестру тоже увезли в Золотую гавань. Вот кто мог помочь, дать ценный совет. Но Ганка, как вышла замуж, целых две свечки не появлялась дома. Только присылала дорогие подарки – вроде волшебного горшка. «Уж я бы нашла повод свидеться!» – с упреком думала Пунька. Она почти не помнила мать: завязывать саронг ее учила сестрица. Матушка нашла свой край, отправившись в недоброе место собирать грибные споры. Пан Жадомайтис всегда кривился, вспоминая покойную супругу, и налегал на выпивку. Никакой он, конечно, не
Золотая Гавань стоит на самом краю, там, где Песчаное море, тихо шурша, пересыпается в вечность. Пунька ломала голову: походит ли оно на Молочную реку? И каково скользить по песку, как это делают тамошние корабли? Говорили, что на самом деле это не песок, а высохшая кровь воинов хаоса, пролитая в незапамятной дали. Девушка гадала: растут ли на краю грибоцветы и что чувствуешь, квадрант за квадрантом упираясь взглядом в бездну, за которой ничего нет? Отец пожимал плечами: «станешь
– Вот ты где! – услышала она голос брата. – Опять замечталась? Идем, тебя ждут.
Пунька поднялась, в последний раз взглянула на речку и пошла. Вокруг простирались широкие пустоши с редкими зарослями грибов.
Деревня Завитуха, в которой состоялась Пунькина жизнь, раскинулась от силы на полчаса: две кривые улочки, полторы лавки, меловой карьер да сухая роща за околицей. Крыши домов закручивались спиралями, похожими на раковины моллюсков, что попадаются возле реки. Всякий раз новая полоса на небе заставляла крыши отсвечивать иначе, создавая неповторимую игру оттенков. На протяжении детства Пунька обследовала каждую секунду дома, знала в лицо всех привратных змей. Этой милей девушка особенно остро чувствовала красоту своего времени, которое могла больше не увидеть.
Сразу за поворотом к дому маячили чужаки. Небольшой караван состоял из дюжины фургонов. Вокруг бродили охранники. Перед глазами словно вспыхнуло, и струна, державшая ее душу, тонко завибрировала. Гости явно прибыли из Каиноссы. Жадомайтовна невольно замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась.