Иван Поддубный – Ветра судьбы. Ткач туманов (страница 5)
И тут она услышала это. Шёпот.
Он был тихим, едва различимым, но совершенно отчётливым. Он исходил не из дома и не со двора. Он исходил из тумана. Сотни голосов, сплетённых в один, звучали одновременно. Они что-то говорили на языке, которого она не знала, но странным образом понимала каждое слово.
«...не бойся...»
«...мы ждали...»
«...ткач, ткач, ткач...»
Юма замерла как вкопанная. Холодный пот выступил на спине. Кувшины в её руках задрожали, звякнув друг о друга. Она резко обернулась, всматриваясь в белую стену тумана. Никого. Никакого движения. Только это слово, пульсирующее в воздухе, как сердцебиение: «Ткач».
— Кто здесь? — прошептала она в пустоту. Её голос прозвучал жалко и глухо, тут же поглощённый туманом.
Ответом ей была тишина. Долгая, звенящая тишина. Шёпот исчез так же внезапно, как и появился. Ей показалось, что туман колыхнулся, как живой. Что в нём, на границе видимости, мелькнул чей-то силуэт. Высокий, сгорбленный, с посохом.
Юма не помнила, как добежала до трапезной. Она ворвалась внутрь, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем. Её лицо было бледным, а глаза — широко распахнутыми от ужаса.
— Что случилось? — резко спросила Хана, поднимая голову. — Ты видела ёкая?
— Нет, — выдохнула Юма, стараясь унять дрожь в руках. — Там... там кто-то был. В тумане. Мне показалось...
Она замолчала. Что она могла сказать? Что слышала голоса? Что туман назвал её «Ткачом»? Они поднимут её на смех. Они скажут, что она сошла с ума от переутомления. Или того хуже — решат, что в неё вселился дух, и тогда Мия проведёт обряд изгнания, от которого можно навсегда лишиться рассудка.
— В тумане никого нет, — отрезала Хана ледяным тоном. — Это просто ветер и твои глупые страхи. Ты опоздала на пять минут. Ставь соль и иди на кухню, помоги Сачи с посудой. От тебя сегодня никакого толку.
Юма молча поставила кувшины на пол, поклонилась и вышла. Она чувствовала, как горят её щёки от стыда, но к стыду примешивалось что-то новое. Что-то тревожное и одновременно пьянящее.
Страх.
И надежда.
Сидя на кухне и оттирая жир с чугунного котла, она прокручивала в голове этот момент снова и снова. Шёпот. Он не был похож на голоса её сестёр или слуг. Он был нечеловеческим. И он обращался к ней. К той, кого не замечают даже духи-хранители домашнего очага. К той, кого Хана считает пустым местом.
«Ткач».
Она не знала, что означает это слово. Оно звучало как титул. Как имя. Как приговор. И оно предназначалось ей. Ей, а не Хане с её треснувшим зеркалом. Ей, а не Мии с её кровавыми ритуалами.
Ночью, лёжа в своей холодной каморке, она не могла заснуть. Она смотрела в темноту широко открытыми глазами и прислушивалась. К туману за стеной. К ночным шорохам. К биению собственного сердца. Ей казалось, что туман просачивается сквозь щели в ставнях и тянется к ней. Она не боялась. Впервые за долгое время она не чувствовала привычной, давящей пустоты.
Что-то наполняло её. Что-то, чему она ещё не знала названия. Ожидание. Предчувствие. Что-то подходило к порогу храма. Что-то древнее, незрячее, но видящее всё. И оно искало именно её. Ту, которая была никем. Пустое место, которое, как оказалось, было наполнено до краёв. Но пока она этого не знала. Пока она только чувствовала, как дрожит воздух за стеной, как колышется туман, и как в этой дрожи рождается новый, незнакомый ритм. Ритм приближающихся шагов слепого старика, который должен был изменить всё.
Глава 4. Ночной разговор.
Ночь в храме Акира никогда не была временем покоя. Как только солнце скрывалось за пиками гор, и последние лучи гасли в кронах криптомерий, мир преображался. Тишина становилась не отсутствием звука, а отдельной, осязаемой сущностью. Она выползала из щелей в половицах, сочилась из стен, капала с потолка вместе с конденсатом. Это была плотная, вязкая тишина, которая не убаюкивала, а давила на уши, заставляя слышать биение собственного сердца и ток крови в висках.
Юма лежала на своём тонком футоне, уставившись в темноту. Потолок над ней был невидим — лишь смутное ощущение давящей сверху массы. Холод пробирал до костей, несмотря на два слоя грубой одежды и залатанное одеяло. Она не могла согреться уже много лет. Ей казалось, что холод поселился в ней самой, в самом ядре её костей, и никакой огонь не способен его изгнать. Это был холод пустоты. Холод человека, которого не замечают ни боги, ни люди.
Она пыталась заснуть. Считала вдохи. Повторяла про себя очистительные сутры — те самые, которые заучила ещё в детстве, надеясь, что они пробудят её дар. Сейчас они звучали в её голове как насмешка. Пустые, мёртвые слова. С таким же успехом можно было читать вслух список кухонной утвари.
Сёстры уже давно спали. Их ритуал очищения солью и кровью белых петухов завершился заполночь. Юма слышала, как они возвращались — уставшие, но возбуждённые, обсуждая, как «хорошо пошла энергия» и как «камни пели». Их голоса звучали довольными, почти счастливыми. Они выполнили свой долг. Они в очередной раз доказали свою полезность миру. Защитили храм. Заслужили благословение ками.
А она... она просто принесла им соль.
Это унижение жгло её изнутри сильнее любого холода. Она была частью ритуала, как метла, как ведро, как каменная чаша. Инструментом, который используют и отбрасывают, не замечая. Она лежала в темноте и чувствовала, как в груди закипает что-то тёмное, ядовитое. Обида. Нет, не просто обида. Гнев. Чистый, незамутнённый, обжигающий гнев, который она так долго подавляла, что он спрессовался в крошечную, невероятно плотную звезду где-то в районе солнечного сплетения.
«Почему они? — думала она, и мысли её были горькими, как полынь. — Почему ками говорят с ними, а от меня отворачиваются? Что я сделала не так? Я родилась неправильной? Явилась в этот мир с каким-то изъяном, проклятием, которое нельзя смыть никакими молитвами? Или всё проще — и ками просто всё равно? Может быть, мы для них как муравьи? Одних муравьёв они замечают и дают им крылья, а других давят, даже не заметив?»
Эта мысль — о равнодушии божественного — была самой страшной. Потому что если ками всё равно, то зачем всё это? Зачем храм, ритуалы, молитвы, жертвы? Зачем она сама? Вся её жизнь, всё её унижение, вся её тупая, бессмысленная работа — ради чего? Ради того, чтобы быть муравьём, которого не заметили?
Она резко села. Одеяло упало с плеч. В груди было тесно, душно, словно лёгкие не могли расправиться до конца. Ей нужен был воздух. Холодный, влажный, ночной воздух, который выдует из головы эти ядовитые мысли.
Она накинула на плечи старое, штопаное-перештопаное хаори, служившее ей верхней одеждой, и бесшумно выскользнула в коридор. Босые ноги коснулись ледяного дерева. Холод обжёг ступни, поднялся вверх по лодыжкам, заставил всё тело сжаться. Но она продолжала идти. Эта боль, по крайней мере, была реальной. Она возвращала в тело, не давала раствориться в пучине отчаяния.
Она вышла на заднюю галерею. Здесь было пустынно и темно. Никто не ходил сюда по ночам, кроме неё. Это было её место — маленький выступ над склоном горы, откуда открывался вид на бескрайнее море тумана, затопившего долину.
Сегодня туман был особенно густым. Таким густым, что казалось, на него можно лечь, и он выдержит. Молочно-белая, клубящаяся масса, подсвеченная где-то глубоко внутри призрачным лунным светом, который не мог пробиться сквозь облака, но каким-то чудом просачивался сквозь туман. Это зрелище завораживало. Оно было неземным, жутким и одновременно умиротворяющим.
Юма села прямо на холодные доски галереи, свесив ноги наружу. Холодный воздух тут же обнял её, проник под хаори, пробрал до мурашек. Она обхватила колени руками, сжалась в комок, стараясь сохранить тепло, и уставилась в туман.
Тишина здесь была другой. Не давящей, как внутри храма, а живой, дышащей. В ней слышалось движение — не ветра, не зверей, а самого тумана. Он колыхался, перетекал, вздыхал. Ей казалось, что она слышит его дыхание. Медленное, глубокое, ритмичное. Как дыхание спящего великана.
— Почему я никто? — прошептала она в эту бездну.
Вопрос сорвался с губ сам собой, даже не вопрос, а выдох отчаяния. Такой тихий, что его не услышал бы человек, стоящий рядом. Но туман услышал. Она это почувствовала. Не разумом — кожей. По спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с ночной прохладой. Волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг неё сгустился, стал плотнее, словно туман подался вперёд, к ней, вслушиваясь.
И в этот момент что-то в ней надломилось. Плотина, которую она строила годами, плотина из самоконтроля, смирения и молчаливого принятия своей участи, дала трещину. Слова полились из неё, сначала тихие, запинающиеся, потом всё громче, всё отчаяннее. Она говорила в пустоту, в туман, в равнодушное небо, обращаясь непонятно к кому — к ками, к предкам, к самой судьбе.
— Почему? — повторяла она, и голос её дрожал, срываясь на шёпот. — Я ведь всё делаю правильно. Я молюсь. Я соблюдаю все ритуалы. Я работаю до кровавых мозолей. Я терплю. Я жду. Почему вы не отвечаете? Почему вы дали дар им, а меня оставили пустой? Чем я провинилась? Что я сделала не так? Ответьте мне! — почти выкрикнула она, и голос её, подхваченный туманом, улетел в никуда, поглощённый белой бездной.