Иван Поддубный – Ветра судьбы. Ткач туманов (страница 1)
Иван Поддубный
Ветра судьбы. Ткач туманов
***
Она была никем. Она станет легендой.Юма из рода Акира — храмовая жрица, не способная слышать духов. Её сёстры творят чудеса, а она моет полы и подаёт чай. Её держат из милости. Её не замечают. Она — пустое место.Пока не появляется он.Слепой странник касается её лба посохом — и реальность ломается. Юма падает сквозь миры и приходит в себя посреди Мглы — бескрайнего океана тумана с парящими островами. Здесь она узнаёт, кто она на самом деле. Ткач Туманных Путей. Первая за тысячу лет.Но дар — это не только сила. Это война с теми, кто хочет сохранить старый порядок. Это мосты, соединяющие разорванный мир. Это любовь, которую она обретёт и потеряет. И это цена, которую придётся заплатить.А когда она вернётся домой — пройдёт всего одна ночь.«Ветра Судьбы: Ткач туманов» — третий роман цикла «Ветра Судьбы». Мрачное фэнтези о силе, которая просыпается в самый тёмный час, о женщине, прошедшей через два мира, и о тумане, который помнит всё.
Глава 1. Храм Акира.
Храм Акира не возносился к небесам, как великие святилища в столице. Он вгрызался в гору, цепляясь за её каменистую плоть корнями криптомерий и замшелыми балками фундамента, словно усталый старик, присевший отдохнуть на крутом склоне. Это было место не возвышения, а смирения, пропитанное сыростью и древней, забытой скорбью. Гора нависала над ним, загораживая солнце, и даже в полдень здесь царили глубокие, синие тени, а воздух был густым от запаха прелой хвои и влажного камня.
И каждое утро сюда приходил туман.
Он не наползал, как зверь, и не крался, как вор. Он рождался здесь. Он сочился из мха, росшего на каменных фонарях-торо, поднимался из влажной земли, выдыхался трещинами в древних стенах. Это был не просто туман — это было дыхание горы, влажное, холодное и бесконечно равнодушное. К тому времени, как небо на востоке начинало едва заметно сереть, весь храмовый комплекс уже утопал в молочно-белой мгле, которая скрадывала очертания, делала невидимыми ступени и превращала священные врата-тории в размытые алые призраки.
Юма проснулась не от света и не от звука. Её разбудила тяжесть — та самая, знакомая до тошноты тяжесть в груди, которая появлялась каждое утро, как только сознание возвращалось в тело. Несколько мгновений она лежала, глядя в темноту низкого деревянного потолка, слушая ровное дыхание сестёр в соседних комнатах. Их дыхание было лёгким, беззаботным. Во сне они были так же благословенны, как и наяву. Юма же чувствовала себя так, будто за ночь не отдыхала, а таскала камни.
Её комната была самой маленькой и дальней — бывшая кладовая для подношений, куда не проникало тепло от общих очагов. Зимой здесь на стенах выступал иней. Сейчас, ранней осенью, было просто холодно и сыро. Юма откинула тонкое, залатанное во многих местах одеяло и села, опустив босые ноги на ледяной пол. Грубое дерево обожгло кожу. Хорошо. Эта боль помогала прогнать сонливость быстрее, чем любое омовение.
Она оделась в темноте на ощупь. Белое косодэ из грубой хлопковой ткани, алая хакама, выцветшая от бесчисленных стирок. Одежда храмовой жрицы-мико. Такая же, как у всех. Только её ткань была жёстче, а швы перешиты по нескольку раз. Она не зажигала свечу — масло было дорого, и тратить его на то, чтобы найти свои деревянные сандалии-гэта, было бы непозволительной роскошью, за которую непременно отчитает настоятельница.
Выйдя в узкий коридор, Юма на мгновение замерла. В тишине старого дома каждый шаг, скрип половицы, шорох одежды казались святотатством. Она двигалась бесшумно по привычке, выработанной годами. Быть невидимой — значит быть неслышимой. Быть пустым местом.
Первым делом — вода. Она надела грубые деревянные сандалии и вышла во внутренний двор. Туман обнял её, прилип к лицу влажной пеленой, забрался в рукава. Холод пробрал до костей. Двор был центром храма, квадратом утоптанной земли, окружённым крытыми галереями. В центре стоял каменный колодец, его ворот потемнел от времени и сырости. Рядом — длинный желоб для омовений, выдолбленный из цельного ствола кедра.
Юма взялась за рукоять ворота. Дерево было скользким, мокрым и ледяным. Цепь заскрежетала, и этот звук прорезал вязкую тишину, словно крик. Она напряглась, опуская ведро в чёрную, невидимую глубину, чувствуя, как натягивается цепь, как сопротивляется вода внизу. Подъём был тяжёлым, мышцы на руках заныли. Она была худой, но жилистой — годы физической работы сделали её тело выносливым, хотя и лишённым мягкости и грации её сестёр.
Нужно наполнить главную чашу для омовений, ту, что перед входом в святилище-хондэн. Это был огромный каменный сосуд, и на то, чтобы наполнить его доверху, уходило не меньше часа. Юма таскала воду, ведро за ведром, и каждое было тяжелее предыдущего. Ледяные брызги попадали на одежду, стекали за шиворот. Скоро её руки онемели от холода, а плечи загудели от напряжения. Но она не останавливалась. Остановка — это слабость. Слабость — это повод для жалости. А жалость унизительнее презрения. Она уже давно это поняла.
Когда чаша была полна, и вода в ней застыла тёмным, идеально гладким зеркалом, Юма перешла к уборке. В углу у галереи стояла метла из бамбука — длинная, неудобная, с прутьями, которые больно царапали ладони. Она начала мести двор. Это была бесконечная, сизифова работа. Влажные листья криптомерий, иголки, мелкий мусор — всё это прилипало к мокрой земле, и требовалось усилие, чтобы отодрать это. Движения были ритмичными, почти медитативными: взмах, скрежет, куча мусора, шаг вперёд. Взмах, скрежет, куча, шаг. В этом ритме мысли растворялись, боль в мышцах становилась тупой и фоновой, а мир сужался до квадрата выметенной земли, появляющегося из-под метлы.
Сейчас, на рассвете, она была здесь единственной живой душой. Единственным человеком, который нарушал безмолвие этого царства тумана и камня. И в этом было странное, горькое удовлетворение. Храм принадлежал ей только в этот час. Час до того, как проснутся настоящие жрицы.
С первыми, ещё робкими лучами солнца, пробившимися сквозь плотную завесу облаков и тумана, храм начал оживать. Сначала скрипнула дверь в покоях настоятельницы, пожилой женщины с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами, острыми, как осколки обсидиана. Затем послышались шаги и тихий, мелодичный смех. Это просыпались сёстры.
Первой во двор выплыла Хана. Она двигалась так, будто не шла, а танцевала, и даже складки её белоснежного, шёлкового косодэ струились, как вода. Её длинные чёрные волосы были идеально уложены в традиционную причёску, украшенную нефритовыми шпильками. Она зябко повела плечами, вдохнула утренний воздух и слегка поморщилась.
— Сырость сегодня невыносимая, — произнесла она мелодичным голосом, растирая тонкие, изящные пальцы. Она не обращалась к Юме. Она просто констатировала факт для пространства. — Такая влажность вредна для голосовых связок. Ками сегодня, верно, будут не в духе.
Юма продолжала мести, не поднимая глаз. Она знала, что Хана её не видит. Вернее, видит, но так, как видят садовую скамейку или каменный фонарь. Элемент пейзажа.
Следом, кутаясь в тёплое хаори, вышла Мия. Самая младшая из признанных сестёр, пухленькая, розовощёкая, с вечной рассеянной улыбкой на губах. Её дар целительства был самым востребованным в долине, и это сделало её немного избалованной, но не злой. Просто… невнимательной. Она чуть не споткнулась о ведро, которое Юма оставила у колодца.
— Ох! — воскликнула Мия, взмахнув руками. Хана подхватила её под локоть.
— Осторожнее, сестра, — мягко пожурила Хана. Затем её взгляд скользнул по ведру, по метле, и, наконец, упёрся в сгорбленную спину Юмы. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Юма, ты не могла бы убрать ведро на место? Не ровен час, кто-нибудь из высоких гостей споткнётся.
Это было сказано тоном, каким разговаривают с нерадивой прислугой. Ни злобы, ни гнева. Лишь лёгкое, мимолётное неудобство, которое требовалось устранить.
— Да, сестра Хана. Прошу прощения, — тихо ответила Юма, не разгибаясь. Голос её прозвучал хрипло и глухо. Она отставила метлу, подхватила тяжёлое ведро и оттащила его в угол. Холодная вода плеснула через край, замочив подол её и без того влажной хакама. Сёстры этого уже не видели. Они прошли к чаше для омовений.
Юма украдкой наблюдала за ними. Хана совершала ритуал очищения с безупречной грацией. Её движения были точны и красивы: вот она зачерпнула воду ковшом, омыла левую руку, правую, прополоскала рот, выплюнув воду в специальную канавку. Каждое её действие дышало святостью. Мия повторяла за ней, но более небрежно, по-детски. Для них это был первый шаг к утренней молитве, к разговору с ками. Для Юмы это была вода, которую она таскала битый час, чтобы они могли красиво её пролить.
— Сегодня я снова видела во сне Белого Змея, — сказала Хана, вытирая руки белоснежным платком, который ей тут же подала одна из младших послушниц. — Он обвил вершину горы и смотрел на восток. Это к большим переменам. Возможно, к приходу важного гостя. Или к войне.
— Ох, только не война! — вздохнула Мия. — В прошлый раз, когда приходили солдаты, они вытоптали весь огород госпожи Наоко. А она так рассчитывала на урожай редьки.