Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 8)

Она улыбнулась — короткой, скупой улыбкой, которая, тем не менее, преобразила её суровое лицо.

— Я хочу с вами, — сказал Григорий. — Я хочу научиться. Научи меня.

— Чему?

— Всему. Как выживать здесь. Как искать воду. Как понимать пустыню. Я не хочу быть обузой.

Эла долго смотрела на него. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалась работа мысли.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Учить я умею. Но предупреждаю: легко не будет. Солончак не прощает слабости. И ошибок. Ты будешь падать, обдирать колени, мучиться от жажды и жалеть, что не умер там, у Семи Холмов. Но если ты выдержишь... если ты действительно хочешь стать одним из нас... тогда, может быть, пустыня откроет тебе свои тайны.

Она подошла к выходу, но у самого полога обернулась.

— И вот ещё что, Гри-го-рий. Слишком длинное имя, я же говорила. Для каравана ты будешь просто... Седой. Из-за твоих волос. Здесь редко доживают до седины. Это знак. Может быть, добрый. Может быть, нет. Посмотрим.

И она вышла, оставив его одного в полумраке палатки, с пустой миской в руках и гулом караванной жизни за тонкой тканевой стеной. Григорий откинулся на подстилку и закрыл глаза. Седой. Новое имя. Для нового мира. Для новой жизни.

Он чувствовал, как тело понемногу оживает, как каждая клетка впитывает драгоценную влагу. Он чувствовал усталость, но это была хорошая, честная усталость. Не та, что от безделья и пива, а та, что от борьбы за жизнь. Он провёл языком по потрескавшимся губам, всё ещё ощущая вкус тёплой воды из бурдюка. Вода. Жизнь. Здесь это было синонимами.

Засыпая, он подумал о том, что за один день пережил больше, чем за последние десять лет. Он чуть не умер, был спасён, накормлен и получил новое имя. И где-то в глубине души, в том самом месте, которое всегда тосковало по дороге, он чувствовал странное, пугающее и в то же время радостное предчувствие. Его рейс только начинался. И этот рейс обещал быть самым длинным в его жизни. Самым опасным. И самым главным.

Глава 6. Караван.

Трое суток Григорий провёл в палатке, набираясь сил. Эла заходила регулярно — приносила воду, похлёбку, меняла повязки на его израненных солью руках. Она была немногословна, но каждое её слово, каждый жест были наполнены каким-то спокойным, уверенным знанием. Она обрабатывала его раны мазью из соляных трав — терпкой, пахнущей чем-то отдалённо напоминающим шалфей, — и её пальцы, грубые и мозолистые, двигались с удивительной нежностью. Григорий ловил себя на том, что ждёт её приходов. Не только потому, что она приносила еду и воду, а потому, что с ней в палатку входил запах дыма, кожи и далёкого, горячего ветра. Запах настоящей жизни.

На утро четвёртого дня он впервые вышел наружу.

Зрелище, открывшееся ему, поразило его до глубины души. Это был не просто лагерь. Это был целый передвижной город, раскинувшийся на твёрдой, спекшейся глиняной площадке посреди бескрайнего соляного моря. Около ста человек — мужчины, женщины, дети, — одетые в длинные, до пят, белые балахоны с глубокими капюшонами, закрывающими лица от солнца. Одежда была простой, но практичной: свободный покрой позволял воздуху циркулировать, а плотная ткань защищала от палящих лучей и вездесущей соляной пыли. Женщины отличались от мужчин яркими, искусными вышивками на рукавах и подолах — синими, красными, зелёными нитями, которые в этом монохромном мире казались вызывающей роскошью.

Лагерь жил своей, размеренной жизнью. В центре, на небольшом возвышении, стоял самый большой шатёр — очевидно, жилище старейшины Хасима. Вокруг него, концентрическими кругами, расходились повозки. Их было около двадцати — массивные, двухколёсные, сколоченные из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими бортами и натянутыми поверх тентами из той же грубой ткани, что и палатки. На повозках лежал скарб: тюки с товарами, бурдюки с водой, инструменты, оружие — короткие, изогнутые клинки, которые здесь называли «соляными ножами», и длинные, лёгкие копья.

Но самое сильное впечатление на Григория произвели животные.

Соляные волы. Огромные, медлительные создания, каждое размером с небольшой грузовик. Их толстая, морщинистая шкура была серовато-белого цвета, под цвет окружающей пустыни, и блестела на солнце, словно покрытая соляной коркой. Ноги — мощные, столбообразные, с широкими, плоскими копытами, которые не проваливались в рыхлую соль, а уверенно держали вес животного и груза. На спине у них возвышались два горба, но, в отличие от верблюжьих, они свисали набок, наполненные какой-то студенистой массой. Эла потом объяснила, что в этих горбах волы хранят не жир, а воду — точнее, особый гель, который при необходимости расщепляется на воду и питательные вещества. Благодаря этому вол мог идти без водопоя до двадцати дней.

Морды у волов были странными, почти птичьими: маленькие, глубоко посаженные глаза, длинные ресницы, защищающие от соли, и широкие, плоские ноздри, которыми они постоянно втягивали воздух. От них исходил сильный, мускусный запах, смешанный с запахом соли и сухого помёта. Они мерно пережёвывали жвачку — сухие, колючие соляные водоросли, единственную растительность, которая росла в этом мире, — и смотрели на суетящихся вокруг людей с выражением бесконечного, философского спокойствия.

Григорий стоял у входа в свою палатку, одетый в чужую, выданную ему Элой хламиду, и чувствовал себя абсолютно голым и беспомощным. Он, бывший дальнобойщик, человек, который провёл за рулём больше времени, чем на ногах, здесь был никем. Младенцем. Он не знал правил. Не знал языка (хотя странным образом понимал его). Не знал, как подойти к волу, как привязать повозку, как разжечь огонь из соляных кристаллов.

Люди каравана смотрели на него. Он чувствовал их взгляды кожей. Взгляды были разными. Дети смотрели с открытым, бесцеремонным любопытством, показывая на него пальцами и перешёптываясь. Женщины — с настороженностью, прикрывая лица платками и отворачиваясь, когда он пытался встретиться с ними глазами. Мужчины — с угрюмой, тяжёлой подозрительностью. Они не знали, что с ним делать. Он был чужаком. Аномалией. Потенциальной угрозой.

Особенно выделялся один. Молодой, лет двадцати пяти, с резкими, хищными чертами лица и тремя параллельными шрамами на левой щеке — ритуальными отметинами, значение которых Григорий ещё не знал. Он стоял, прислонившись к колесу одной из повозок, и сверлил Григория тяжёлым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было простого любопытства. Была неприкрытая враждебность. Он словно оценивал чужака, прикидывая, насколько тот опасен. Или насколько бесполезен.

Эла, заметившая его смущение, подошла и встала рядом.

— Это Тарек, — тихо сказала она, кивнув в сторону молодого мужчины. — Охотник. Один из лучших. Но злой, как раненый соляной вол. Не обращай на него внимания.

— Что ему от меня нужно? — спросил Григорий, не отводя взгляда от Тарека.

— Ему не нужен ты, — ответила Эла. — Ему нужно, чтобы всё шло, как заведено. Ты — новое. Ты нарушил привычный ход вещей. Он этого не любит. Кроме того, — она сделала паузу, — он мой жених.

Григорий резко повернулся к ней.

— Жених?

— Бывший, — уточнила Эла, и в её голосе прозвучала сталь. — Он был им. До того, как я поняла, что он любит не меня, а моё положение. Род водоносок — один из древнейших. Брак со мной дал бы ему власть. Но я отказала. Он не простил. И теперь любой, кто оказывается рядом со мной, вызывает его ревность. Даже умирающий старик-чужак. Так что будь осторожен. Не ходи один. Особенно ночью. Тарек мстителен.

Григорий снова посмотрел на Тарека. Тот, поймав его взгляд, усмехнулся — медленной, недоброй усмешкой, обнажившей жёлтые от соли зубы, — и провёл большим пальцем по горлу. Жест был красноречивее любых слов.

— Весело тут у вас, — пробормотал Григорий.

— Это Солончак, — пожала плечами Эла. — Здесь всё просто. Любишь — скажи. Ненавидишь — скажи. Хочешь убить — убей, но будь готов, что убьют тебя. Мы не играем в игры. Игры — это для тех, у кого много воды и времени. У нас нет ни того, ни другого.

Она взяла его за рукав и повела через лагерь. По пути она объясняла устройство каравана. Он был организован как сложный, живой организм. Во главе стоял старейшина Хасим — аксакал, чьё слово было законом. Под ним — совет стариков, которые решали споры и судили провинившихся. Дальше шли водоносы — элита каравана, те, кто умел находить и хранить воду. К ним принадлежала и Эла. Затем — охотники и воины, защищавшие караван от соляных пиратов и диких зверей. Тарек был среди них. Ещё ниже — погонщики волов, ремесленники, лекари, повара. И в самом низу — пассажиры, случайные путники, которых караван подбирал в пути.

— Ты сейчас — пассажир, — сказала Эла. — Но если хочешь выжить и стать своим, ты должен найти себе место. Должен стать полезным. Никто не будет кормить тебя просто так. Вода кончается. Еды мало. Каждый лишний рот — это угроза для всех.

— Я понимаю, — кивнул Григорий. — Я хочу учиться.

— Завтра начнём, — пообещала она. — А пока смотри. Слушай. Запоминай. Солончак говорит с теми, кто умеет слушать.

Они подошли к загону с волами. Животные стояли тесной группой, привязанные к вбитым в соль кольям. Рядом, на перевёрнутой бочке, сидел старик с морщинистым, как печёное яблоко, лицом. Он был настолько стар, что его руки, лежавшие на коленях, казались высохшими ветками. Но глаза его — выцветшие, голубоватые — были живыми и цепкими.