Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 9)

— Это Орсо, — представила его Эла. — Главный погонщик. Он знает волов лучше, чем людей. Если хочешь быть полезным, начни с него. Помоги ему чистить загоны, носить корм. Работа грязная, но почётная. Волы — это наша жизнь. Без них мы никто.

— Орсо, — Григорий склонил голову в неуклюжем подобии местного приветствия. — Я Гри... Седой. Я хочу помогать.

Старик окинул его долгим, оценивающим взглядом. Потом сплюнул в соль и хмыкнул:

— Чужак. Руки мягкие. Спина прямая. Много не наработаешь. Но... — он покосился на Элу, — если водоноска просит, я не откажу. Будешь чистить навоз. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Эла улыбнулась уголками губ и пошла дальше. Григорий последовал за ней.

— Почему он согласился? — спросил он. — Из-за тебя?

— Из-за меня, — подтвердила Эла. — И из-за того, что ты назвался Седым. Седые волосы здесь — редкость. Это знак. Никто не знает, добрый или злой, но все предпочитают быть осторожными. Пока они не поймут, кто ты такой, тебя не тронут. Но и не помогут. Будут ждать. Наблюдать.

Она провела его мимо рядов повозок, показывая, где что находится. Кухня — несколько больших котлов, подвешенных над очагами, в которых жгли сухой соляной мох. Оружейная палатка — там ковали и точили ножи. Лекарская палатка — оттуда пахло травами и доносился слабый стон больного. Всё это было так непохоже на привычный ему мир, но в то же время странно знакомо. Этот лагерь, эта иерархия, эта постоянная борьба за жизнь напоминали ему армейскую службу, которую он проходил ещё в молодости, в стройбате. Тот же суровый коллектив, где каждый на виду, где слабость не прощают, а силу уважают.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая белую пустыню в фантастические оттенки розового, оранжевого и лилового, караван начал готовиться к переходу. Эла объяснила, что днём они отдыхают, пережидая самую сильную жару, а идут ночью, ориентируясь по звёздам. Григорий смотрел, как погонщики запрягают волов, как женщины сворачивают палатки, как охотники проверяют оружие, и чувствовал себя так, словно попал в документальный фильм о жизни древних кочевников. Только фильм этот был в формате 3D, с полным погружением, включая запахи, звуки и вкус соли на губах.

Ночью караван выступил. Григорий шёл пешком рядом с повозкой, стараясь не отставать. Ноги, ещё не до конца зажившие после ран, ныли. Но он терпел. Он смотрел вперёд, на бескрайнюю, убегающую за горизонт белую равнину, освещённую светом двух лун — большой, серебристой, и маленькой, красноватой, висящей низко над горизонтом, — и думал о том, что никогда в жизни не видел такой красоты. И такого ужаса.

Где-то там, впереди, лежал оазис Айн. Место, где была вода, зелень и жизнь. Место, куда они должны были добраться во что бы то ни стало. Место, где его, возможно, ждала его судьба. Или смерть. В этом мире разницы между ними почти не было. И это, как ни странно, успокаивало.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Они были чужими. Созвездия незнакомые, резкие, угловатые, совсем не те, что он привык видеть над российскими трассами. Но среди них он заметил одно, показавшееся смутно знакомым. Четыре звезды, образующие почти правильный ромб. Он где-то видел это. На карте. На той самой карте, что привела его сюда. Роза ветров с двенадцатью лучами. Двенадцать направлений. И одно из них — «Домой».

Он ещё не знал, что эти звёзды станут его единственными верными спутниками в долгие годы странствий. Что он научится читать их, как открытую книгу. Что по ним он будет вести караваны через гибельные участки, спасая сотни жизней. Что когда-нибудь, много лет спустя, он умрёт, глядя на эти самые звёзды, и улыбнётся, потому что будет знать: он прошёл свой путь до конца.

Но это всё было впереди. А пока он был просто Седой. Чужак. Пассажир. Человек без прошлого и с очень туманным будущим. И единственное, что у него было, — это жгучее, неутолимое желание выжить и понять, зачем он здесь.

Караван шёл сквозь ночь. Хруст соли под колёсами, мерный шаг волов, звон колокольчиков на упряжи — эти звуки убаюкивали, вводили в транс. Григорий шагал и шагал, глядя в спину идущего впереди погонщика, и впервые за много лет чувствовал себя не лишним. Не нужным — до этого ещё далеко. Но уже не лишним. Он был частью чего-то. Частью этого медленного, упрямого, невозможного движения вперёд. И это было самое лучшее чувство в его жизни.

Глава 7. Чужак.

Прошла неделя. Для Григория она растянулась в вечность.

Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды — того самого драгоценного ресурса, которого в этом мире катастрофически не хватало. Подъём на рассвете, когда небо только начинало светлеть, окрашиваясь в бледно-розовые и серые тона. Скудный завтрак — кусок солёной лепёшки, твёрдой, как подмётка, и несколько глотков тёплой, отдающей бурдюком воды. Потом — работа. Тяжёлая, грязная, унизительная работа, которую ему поручал старый Орсо.

Он чистил загоны для волов. Сгребал лопатой их сухой, рассыпчатый помёт, смешанный с солью, и грузил в плетёные корзины. Помёт потом сушили и использовали как топливо для костров. Запах стоял невыносимый — кислый, едкий, он въедался в одежду, в кожу, в волосы. Григорий, который когда-то брезговал немытой кружкой, теперь месил этот навоз голыми руками и почти не замечал вони. Почти. Иногда его подташнивало, но он сглатывал желчь и продолжал работать.

Он таскал воду. Не ту, что пили — ту, что шла на технические нужды: мытьё посуды, уход за больными волами, стирку бинтов в лекарской палатке. Воду носили в кожаных вёдрах от главной цистерны — огромного, смолёного бурдюка, который везли на отдельной повозке и охраняли двое вооружённых охотников. Каждое ведро нужно было нести осторожно, не расплескав ни капли. За расплёсканную воду наказывали — урезали и без того скудный паёк. Григорий научился ходить плавно, размеренно, глядя под ноги, как ходят все водоносы. Его спина ныла, руки дрожали от напряжения, но он ни разу не пролил ни капли.

Он помогал на кухне. Чистил соляные коренья — уродливые, узловатые клубни, которые росли глубоко под соляной коркой, в тех редких местах, где подземные воды подходили близко к поверхности. Их нужно было скоблить грубым ножом, снимая горькую, ядовитую кожуру. Если почистить плохо — отравится весь караван. Ответственность давила, но Григорий делал свою работу тщательно, методично, как привык делать всё в жизни. Повариха, грузная, молчаливая женщина по имени Наира, сначала относилась к нему с откровенной враждебностью, но к концу недели уже не швыряла ему коренья, а передавала из рук в руки. Это была маленькая, но победа.

И всё это время он чувствовал на себе взгляды.

Караванщики не принимали его. Они не говорили с ним — только отдавали короткие, рубленые приказы. Они не смотрели ему в глаза — отводили взгляд, словно он был прокажённым. Они сторонились его у костра, оставляя ему место с краю, где ветер задувал дым прямо в лицо. Он был чужим. Белой вороной. Пылью на ветру.

Дети, впрочем, были не так сдержанны, как взрослые. Они бегали за ним стайкой, выкрикивая обидные прозвища: «Мягкие руки!», «Соляной червь!», «Безродный!». Григорий не понимал и половины слов, но смысл улавливал безошибочно. Он не злился. Дети везде одинаковы — жестоки и любопытны одновременно. Иногда он пытался улыбнуться им, но они разбегались с визгом, как от прокажённого.

Хуже всех был Тарек. Он не упускал случая задеть чужака. То проходя мимо, «случайно» толкал плечом так, что Григорий летел в соль. То опрокидывал ведро с водой, которое Григорий только что наполнил, и потом стоял, ухмыляясь, глядя, как драгоценная влага впитывается в сухую землю.

— Смотри под ноги, старик, — цедил он сквозь зубы. — Здесь не твои мягкие дороги. Здесь Солончак. Он не прощает ошибок.

Григорий молча поднимался, отряхивался и шёл за новым ведром. Он понимал: отвечать — значит дать повод для драки. А драку с Тареком он не выиграет. Тот был моложе, сильнее и вооружён. Оставалось только терпеть. Терпеть и ждать.

Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, когда Тарек дважды опрокинул его вёдра и под смех своих приятелей обозвал «старым, бесполезным мешком с костями», Григорий сидел в стороне от общего костра и смотрел на свои руки. Они были в мозолях. В ссадинах. В соляных ожогах. Кожа потрескалась, ногти обломались. Он с трудом сжимал пальцы в кулак.

К нему подошла Эла. Села рядом, молча взяла его ладонь и начала втирать в неё какую-то мазь. Пальцы у неё были прохладными и уверенными.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Григорий, не отнимая руки. — Тратишь на меня мазь, время. Ты водоноска. Ты могла бы просто игнорировать меня, как все.

— Я уже говорила, — ответила она, не поднимая глаз. — Ты — загадка. Я хочу понять тебя.

— Во мне нет загадки, — горько усмехнулся Григорий. — Я просто старик из другого мира. Бесполезный. Слабый. Неумелый. Тарек прав.

Эла перестала втирать мазь и подняла на него глаза. В свете костра они казались совсем чёрными, но где-то в глубине плясали золотые огоньки.

— Тарек зол не на тебя, — сказала она. — Он зол на себя. На меня. На весь мир. Ты просто попался под руку. Но ты не должен верить ему. Ты не бесполезен. Ты просто ещё не нашёл себя.