Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 7)

Григорий попытался осмыслить услышанное. Караван. Солончак. Семь Холмов. Слова были чужими, но смысл их доходил до него каким-то странным, обходным путём, словно встроенный переводчик работал с задержкой. Он понимал её. Не всё, но достаточно, чтобы осознать: он в другом мире. В том самом, с карты. И это не сон.

— Я... я не знаю, — честно ответил он. — Я просто... появился здесь.

Эла нахмурилась. Она откинулась назад, сидя на корточках, и внимательно посмотрела на него. В её взгляде не было насмешки или недоверия. Только глубокое, изучающее внимание, какое бывает у врача, осматривающего пациента со странными симптомами.

— Иногда Солончак забирает, — сказала она наконец. — А иногда... возвращает. Такое бывает. Старики рассказывают легенды. О людях, которые приходили из ниоткуда. Некоторые из них становились великими. Некоторые сходили с ума и снова уходили в пустыню, и больше их никто не видел. Но всегда, всегда Солончак что-то берёт взамен. Может быть, ты расплатился своей памятью. Ты помнишь, как тебя зовут?

— Григорий. Григорий Ткач.

— Гри-го-рий, — медленно, по слогам, повторила она. Звук его имени в её устах был незнакомым, гортанным, но приятным. — Длинное имя. Слишком длинное для Солончака. Здесь имена короткие. Как вода. Если хочешь выжить, привыкай.

Она поднялась. Движения её были плавными, экономными, как у всех, кто привык тратить энергию бережно. Григорий только сейчас заметил, что находится в низкой палатке. Стены и потолок были сделаны из плотной, грубой ткани — не то шерсть, не то войлок, — которая, тем не менее, хорошо защищала от палящего солнца. Снаружи просачивался яркий свет, играя на ткани тенями. Он лежал на жёсткой подстилке, брошенной прямо на землю. Пахло дымом, солью, кожей и какими-то незнакомыми, терпкими травами.

— Отдыхай, — сказала Эла. — Тебе нужно набраться сил. Ты потерял много влаги. Твоё тело сейчас как сухая губка. Если дать ему слишком много воды сразу, оно разбухнет и лопнет. Закон пустыни: вода — это жизнь, но даже жизнь может убить, если быть жадным.

Она указала на глиняный кувшин, стоявший в углу палатки.

— Там вода. Пей понемногу. Три глотка, не больше. Потом жди. Через час — ещё три глотка. Понял?

Он слабо кивнул. Она уже собралась уходить, но он остановил её хриплым окриком:

— Эла!

Она обернулась.

— Спасибо, — сказал он. — За воду. За то, что не прошла мимо.

Она посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом.

— Не благодари, Гри-го-рий. В Солончаке не благодарят за воду. Вода — это дар небес. Или земли. Или того, во что ты веришь. Я просто несу её туда, где она нужна. Такова моя работа. Отдыхай. Я приду позже. Мне нужно идти — караван готовится к переходу. Скоро стемнеет, и тогда мы двинемся в путь.

И она вышла, откинув полог палатки. На мгновение Григорий ослеп от яркого, белого света, хлынувшего внутрь, а затем полог опустился, и снова воцарился спасительный полумрак.

Он остался один. Перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но паника, которая душила его в пустыне, отступила. Её сменило странное, отупляющее спокойствие. Так бывает с человеком, который прошёл через смертельную опасность и выжил. Мозг ещё не до конца осознал произошедшее, и работал в экономном, аварийном режиме.

Он приподнялся на локте, потянулся к кувшину. Рука дрожала. Он сделал три глотка, как велела Эла, и с огромным усилием заставил себя поставить кувшин обратно. Каждая клетка его тела кричала: «Пей! Ещё!». Но он сдержался. Дисциплина, выработанная десятилетиями за рулём, где неверное движение может стоить жизни, взяла верх.

Он снова лёг и уставился в тканевый потолок. Мысли путались. Дом. Карта. Рудый. Видение Лены в белом свете. Белая пустыня. Эта женщина... Эла. Водоноска. Так она себя назвала. Что это значит? Она ищет воду? Она торгует ею? Она её охраняет?

Он снова и снова прокручивал в голове их короткий разговор. Её слова были резкими, отрывистыми, как и подобает жителю сурового края, но в них не было враждебности. Только настороженность. И что-то ещё. Любопытство? Да, точно. Она смотрела на него как на загадку, которую ей хотелось разгадать.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла карта. Линии маршрута, горящие багровым светом. Роза ветров с двенадцатью лучами. Слово «Домой», указывающее в пустоту. Что это всё значит? Куда он попал? И главное — как ему вернуться? И хочет ли он возвращаться?

Последняя мысль заставила его вздрогнуть. Он вспомнил свою квартиру. Серые стены. Гору пивных банок. Тишину. Одиночество. Бесконечное, бессмысленное существование, в котором единственным развлечением были старые карты и походы на блошиный рынок. Что ждало его там? Ещё десять, пятнадцать, может быть, двадцать лет медленного угасания? Редкие звонки от дочери, которая давно стала чужой? Одиночество в толпе?

А здесь? Здесь он чуть не умер. Но здесь он чувствовал себя... живым? Нет, это было слишком громкое слово. Он чувствовал себя... нуждающимся. Да. Нуждающимся в воде, в пище, в защите. Базовые, животные потребности, которые он давно перестал замечать в своём комфортном, благоустроенном аду. Здесь, чтобы выжить, нужно было бороться. Нужно было двигаться. Нужно было думать. И это странным образом наполняло его энергией.

Он пролежал так, наверное, час или два. Время в палатке текло иначе — его измеряли не часы, а свет, просачивающийся сквозь ткань, и звуки снаружи. А звуков было много. Скрип повозок. Фырканье животных. Гортанные выкрики погонщиков. Плач ребёнка. Женский смех. Звон металла. Вся эта какофония была непривычной после могильной тишины его квартиры, но в ней была жизнь. Грубая, шумная, но жизнь.

Наконец полог снова откинулся, и вошла Эла. Она принесла с собой запах дыма и горячей еды. В руках у неё была глиняная миска, от которой поднимался пар.

— Ешь, — сказала она, ставя миску перед ним. — Это похлёбка. Соляные коренья и немного мяса соляного вола. Негусто, но силы вернёт.

Григорий с трудом сел. Голова кружилась, но уже не так сильно. Он взял миску. Еда выглядела неаппетитно — мутная, сероватая жижа, в которой плавали какие-то волокна. Но запах! Запах был божественным. Он зачерпнул ложкой — грубой, деревянной, — и поднёс ко рту. Вкус был странным. Солёным, терпким, с горчинкой. Но это была горячая пища. Первая горячая пища, которую он ел... он даже не мог вспомнить, сколько времени прошло с его последнего нормального обеда.

Эла села рядом, скрестив ноги, и молча наблюдала, как он ест. Она сняла платок, и её чёрные волосы, заплетённые в тугую косу, упали на плечо.

— Ты хорошо ешь, — заметила она. — Значит, будешь жить. Те, кто скоро умрёт, не хотят есть.

— Спасибо, — снова сказал он, и на этот раз его голос звучал более твёрдо. — Расскажи мне. Расскажи об этом месте. О Солончаке. О караване. Кто вы? Куда идёте?

Эла вздохнула. Она откинулась назад, опершись на руки, и посмотрела на тканевый потолок, словно читая на нём невидимые письмена.

— Солончак — это мир, Гри-го-рий, — начала она. — Бескрайняя соляная пустыня. Здесь нет рек. Нет озёр. Нет морей. Вода есть только под землёй, в потаённых родниках и глубоких колодцах. Тот, кто владеет водой, владеет жизнью. За неё убивают. Ради неё умирают. Вода — это наша валюта, наша вера, наша война и наш мир.

Она говорила медленно, размеренно, как учительница, объясняющая урок нерадивому ученику.

— Мой караван — это Дом Колеса. Мы — кочевники. Мы не живём в оазисах, мы ходим между ними. Перевозим товары: соль, ткани, пряности, железо. Но главное, что мы везём, — это вода. Я водоноска. Моя задача — находить источники, наполнять бурдюки и следить, чтобы у каждого в караване было достаточно воды для перехода. Это древнее искусство. Моя мать была водоноской. И бабушка. И прабабушка. Это у нас в крови.

— А старейшина? — спросил Григорий, вспомнив имя Хасим. — Он главный?

— Хасим — аксакал, — кивнула Эла. — Самый старый и самый мудрый. Он принимает решения. Куда идти. Кому сколько воды. Кого наказать, кого помиловать. Его слово — закон. Но даже он не смеет спорить с пустыней. Пустыня главнее всех нас.

Она замолчала, глядя на огонёк масляной лампы, стоявшей в углу палатки. Григорий доел похлёбку, отставил миску.

— Почему ты спасла меня? — спросил он. — Я чужак. Я бесполезен. Зачем тратить на меня воду и еду? Разве здесь это не роскошь?

Эла перевела взгляд на него. В её глазах снова блеснули те самые золотистые искорки.

— Потому что так велит Закон Пустыни, — ответила она просто. — Путник, встреченный в песках, — это дар. Или испытание. Никто не знает заранее. Может быть, ты принесёшь нам удачу. Может быть, беду. Но бросить тебя умирать — значит прогневить Солончак. А он этого не прощает. Кроме того...

Она запнулась, словно раздумывая, говорить ли дальше.

— Кроме того, ты странный. Я видела много чужаков. Торговцев, разбойников, беглецов. Но ты другой. Ты смотришь на мир так, как будто видишь его впервые. И в то же время... в твоих глазах есть что-то знакомое. Что-то, что я не могу понять. Ты не просто путник, Гри-го-рий. Ты — загадка. А загадки здесь ценятся на вес воды.

Она встала, собираясь уходить.

— Отдыхай. Завтра на рассвете караван выступает. Мы идём к оазису Айн. Если хочешь, можешь идти с нами. Если нет — тебя никто не держит. Но один ты не пройдёшь. Ты слишком... мягкий.