Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 6)

Час. А может, два. А может, и три. Время в этом белом аду текло иначе. Оно то растягивалось, превращая каждую минуту в вечность, то сжималось в тугую пружину. Солнце, казалось, застыло в зените, не двигаясь с места. Жара становилась всё невыносимее. Григорий чувствовал, как его тело буквально высыхает. Кожа на лице и руках натянулась, стала тонкой, как пергамент, и начала зудеть. Он расстегнул свитер, потом рубашку. Пот заливал глаза, но испарялся почти мгновенно, оставляя на коже липкий, соляной налёт. Он чувствовал, как соль забивается в поры, в нос, в уши. Она была везде.

Язык во рту распух, стал шершавым и чужим, как кусок войлока. Губы потрескались до крови. Каждый вдох обжигал горло. Он начал глотать собственную слюну, но её почти не было. Жажда стала единственной мыслью, единственным чувством. Она вытеснила всё: страх, панику, недоумение. Он превратился в одно сплошное, кричащее от жажды существо. Он думал о воде. О кружке холодной, прозрачной воды. О влажном, сочном арбузе. О чае, которым поила его Лена. О пиве, которое он выливал в раковину. Каким же он был идиотом! Выливать воду! Здесь, в этом мире, он убил бы за глоток того тёплого, противного пойла.

Он начал спотыкаться. Ноги вязли в соляной корке. Острые кристаллы пробивали подошву его городских ботинок. Он упал. Встал. Снова упал. Подняться было всё труднее. Ему казалось, что какая-то чудовищная сила прижимает его к земле, что соль засасывает его, как трясина. Он пополз. По-пластунски, раздирая одежду и кожу об острые грани. Сознание мутилось. Перед глазами плыли радужные круги и чёрные точки. Мир начал терять реальность.

Ему почудилось, что он слышит голоса. Шёпот, раздающийся из-под земли. Ему казалось, что белая равнина вокруг него населена призраками. Вот справа, в мареве, встаёт фигура человека. Он поворачивает голову — никого. Мираж. Вот слева, совсем рядом, блестит гладь озера. Пальмы склоняются над водой. Он даже слышит плеск волн. Но нет. Это снова мираж. Он уже знал это. Мираж — это то, что пустыня хочет тебе показать. А правда всегда спрятана. Правда — это смерть. Белая, хрустящая, солёная смерть.

— Лена... — прошептал он пересохшими губами. — Лена, забери меня. Я устал. Я так устал...

Он перевернулся на спину. Солнце ударило прямо в лицо. Он даже не зажмурился. Какая разница? Всё равно темнота уже подступала, окутывала его со всех сторон. Гул в ушах нарастал. Он уже не чувствовал боли. Только бесконечную, всепоглощающую усталость. И покой. Странный, нелогичный покой. Он умирал. Он понимал это. И почему-то это было не страшно. Страшно было возвращаться в ту, пустую квартиру. А здесь, в белой пустыне, умирать было легко. Просто заснуть. Просто перестать быть.

Гул в ушах стал громче. Он перешёл в ритмичный стук. Топот. Скрип. Григорий с трудом разлепил веки. Белое марево качалось, дрожало. Сквозь пелену он увидел тени. Тёмные, колеблющиеся силуэты на фоне белого неба. Они приближались. Медленно, величественно. Он слышал голоса. Гортанные, резкие крики. Звон. Как будто звенели маленькие колокольчики.

— Мираж, — прохрипел он, и из его горла вырвался смешок, похожий на карканье. — Опять мираж. Ну давай. Покажи мне оазис. Покажи мне воду. Дай умереть красиво.

Но мираж не исчезал. Тени обретали форму. Он увидел огромных, неуклюжих животных с плоскими, как лопаты, копытами. На их спинах покачивались закутанные в белые балахоны фигуры. Пахнуло дымом, кожей и чем-то ещё — едва уловимым, но таким родным. Запахом жизни.

Одна из фигур, более лёгкая и стремительная, чем остальные, отделилась от каравана и направилась к нему. Григорий смотрел, как она приближается, и сил удивляться уже не было. Он просто ждал. Ждал, когда мираж растает, как и все предыдущие.

Но вот фигура остановилась прямо над ним. Он услышал шорох одежды, почувствовал движение воздуха. Чья-то рука коснулась его плеча. Рука была реальной. Тёплой. Живой. Из-под капюшона на него смотрели глаза. Тёмные, глубокие, с золотистыми искорками. Женские глаза. Они были полны тревоги и какого-то сурового, пустынного сострадания.

— Живой, — услышал он голос. Слова были чужими, но он понял их. — Эй, ты живой? Слышишь меня?

Он хотел ответить, но не смог. Только едва заметно шевельнул губами. Женщина наклонилась ближе. От неё пахло дымом и пряными травами. Запах перебил даже вездесущую соль.

— Держись, — сказала она. — Не умирай. Я не дам тебе умереть.

Она поднесла к его губам бурдюк. И в следующее мгновение он почувствовал влагу. Всего несколько капель. Но они показались ему океаном. Вода полилась в его пересохший, растрескавшийся рот. Тёплая, пахнущая кожей бурдюка, с привкусом соли. Но это была самая вкусная вода в его жизни. Он пил, захлёбываясь и кашляя, вцепившись в руку своей спасительницы с силой, которая удивила его самого.

А потом темнота, которая всё это время кружила на периферии сознания, нахлынула с новой силой. На этот раз — спасительная, целительная. Он потерял сознание, но последней мыслью, которая мелькнула в его гаснущем мозгу, была не мысль о смерти. Это была мысль о том, что он спасён. Что его рейс окончен. Что он, кажется, добрался до места назначения.

Женщина, которую звали Эла, выпрямилась и махнула рукой своим спутникам. Двое крепких мужчин в белых балахонах подошли, подняли бесчувственное тело и понесли к повозкам. Караван, ненадолго прервавший свой вечный путь, снова двинулся вперёд. Соляные волы, мерно переставляя свои широкие копыта, хрустели солью. Солончак молчал. Он принял новую жертву. Или нового сына. Время покажет. А пока над бескрайней белой равниной, нарушая её вечное безмолвие, плыл всё тот же ритмичный, убаюкивающий звук: хруст, хруст, хруст. И звон маленьких колокольчиков, привязанных к повозкам. Звон надежды. Звон жизни. Звон, который Григорий уже не слышал, но который про никал в его сны, обещая покой, дом и долгожданную встречу с самим собой.

Глава 5. Вода.

Сознание возвращалось к Григорию мучительно, толчками, словно он всплывал с огромной глубины, где давление сплющивало лёгкие, а в ушах стоял непрерывный, звенящий гул. Сначала пришло ощущение прохлады. Блаженной, влажной прохлады на губах — первое, что пробилось сквозь толщу беспамятства. Эта прохлада была такой острой, такой контрастной по сравнению с тем адским жаром, в котором он побывал, что на мгновение ему показалось: он уже умер и попал в рай. Рай пах кожей, дымом и пряными травами.

Потом он почувствовал, как кто-то придерживает его голову. Рука была сильной, но удивительно бережной. Пальцы лежали на его затылке, поддерживая, не давая упасть. И в рот ему лилась вода.

Это была не просто вода. Это была сама жизнь. Тёплая, чуть солоноватая, пахнущая кожаным бурдюком и чем-то отдалённо напоминающим мяту. Она текла по его распухшему, покрытому трещинами языку, просачивалась в пересохшее горло, и каждое глотательное движение отдавалось во всём теле острой, почти болезненной вспышкой наслаждения. Он пил жадно, захлёбываясь, кашляя, давясь, но не в силах оторваться. Ему казалось, что он никогда в жизни не пил ничего вкуснее. Никакой чай, никакой сок, никакое пиво не могли сравниться с этими несколькими глотками тёплой, отдающей кожей влаги.

— Тише, тише, — услышал он голос. Мягкий, низкий, с гортанным, чужим акцентом. — Не спеши. Утонешь. Пей медленно. Маленькими глотками. Вода любит терпеливых.

Он попытался открыть глаза. Это стоило огромных усилий. Веки, спекшиеся от соли, не хотели разлепляться. Он сморгнул, и перед глазами всё поплыло — мутные, размытые пятна. Он зажмурился снова, помотал головой, превозмогая головокружение, и сделал ещё одну попытку. На этот раз зрение сфокусировалось.

Над ним склонилась женщина.

Она была совсем не такой, какой он ожидал её увидеть. Почему-то в его полубреду, там, в пустыне, ему почудилась старуха — сгорбленная, сморщенная, похожая на бабу Зину из его подъезда. Но эта женщина была молодой. Лет тридцати, может, чуть больше. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под белого платка прядями чёрных, как вороново крыло, волос, было смуглым, обветренным, но при этом удивительно тонким и правильным. Высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы. Но главными были глаза. Огромные, тёмно-карие, почти чёрные, но в глубине их, когда она поворачивалась к свету, вспыхивали золотистые искорки, как слюда в горной породе. Глаза, которые видели слишком много боли, но не утратили способности к состраданию. Она смотрела на него с тревогой, любопытством и какой-то спокойной, уверенной силой, которая сразу же передалась и ему.

— Ты живой, — сказала она, и её губы, потрескавшиеся от солнца и соли, тронула слабая улыбка. — Хорошо. Я уже думала, ты умер. Солнце почти выпило тебя. Ещё час — и мы бы нашли только твою оболочку. Пустую, как сброшенная кожа змеи.

— Где... — Григорий попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип, похожий на карканье. — Где я? Кто ты?

— Ты у своих, путник, — ответила она, убирая бурдюк с водой в сторону. — Ты в караване Хасима. В мире, который мы называем Солончак. А я — Эла. Водоноска. Это я нашла тебя у Семи Холмов, одного, умирающего. Зачем ты вышел в пустыню один? Это верная смерть. Даже опытные следопыты не ходят здесь без припасов. А ты... ты был одет странно. И обут не по нашему. Ты откуда пришёл?