Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 5)

Но бежать было некуда. Пол под ногами пошёл волнами. Сначала мелкой, противной дрожью, а потом — настоящими, плавными колебаниями, как палуба корабля в шторм. Григорий попытался ухватиться за край кухонного стола, но пальцы его скользнули по клеёнке, не находя опоры. Он потерял равновесие и начал заваливаться назад. Краем глаза он успел увидеть, как карта, лежавшая на столе, вдруг взмыла в воздух. Она не упала, не спланировала, а именно взмыла, словно подхваченная невидимым потоком, и развернулась к нему своей плоскостью.

И тогда из неё хлынул свет.

Не огонь, не электрическая вспышка, а именно свет — плотный, белый, как расплавленный металл, но не обжигающий. Свет заполнил собой всё. Кухня исчезла. Исчезли стены, потолок, пол. Исчез гул машин за окном, исчез запах пыли и остывшего чая. Остался только этот всепоглощающий, звенящий белый свет, в котором растворилась старая жизнь Григория Ткача.

Последней мыслью, мелькнувшей в его гаснущем сознании, была мысль о Лене. Не о той, измождённой болезнью, лежащей на больничной койке, а о той, молодой, смеющейся, из далёкого новосибирского рейса. Она стояла там, в этом свете, и протягивала ему руку. «Не бойся, Гриша, — казалось, говорила она. — Ты всегда знал, что главная дорога — не по карте. Она здесь». Она прикоснулась ладонью к его груди, туда, где всё ещё ощущалось тепло от карты. И Григорий сделал шаг вперёд. В неизвестность. В белую бездну.

В квартире воцарилась тишина. Телевизор, работавший в фоновом режиме, вдруг погас. Электронные часы на микроволновке мигнули и сбросились. Где-то в глубине дома, в подвале, коротко взвыл и затих трансформатор. А на полу кухни, среди осколков хрусталя и опрокинутого стула, остался лежать старый, никому не нужный пергамент. Обычный кусок старой бумаги с выцветшими чернилами. Мёртвый. Пустой. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую форточку, лениво пошевелил его край. Но в комнате уже никого не было. Только запах соли, густой и терпкий, медленно растворялся в воздухе, напоминая о том, что здесь только что открылась дверь, в которую уходят не телом, а душой. Или наоборот — уходят душой, а тело следует за ней, как послушный ученик за Учителем.

Григорий Ткач, бывший дальнобойщик, пенсионер и вдовец, исчез из своей московской квартиры в воскресенье, в четырнадцать часов семнадцать минут по местному времени. Он отправился в самый дальний рейс в своей жизни. Рейс, из которого, как гласили древние легенды, не все возвращаются прежними. А некоторые не возвращаются вовсе. Но он об этом ещё не знал. Он вообще пока ничего не знал. Потому что его сознание, преодолев белую вспышку, начало медленно погружаться в другую реальность. В мир белого безмолвия, где его уже ждали. И где его новая, настоящая жизнь только начиналась.

Глава 4. Белое безмолвие.

Первое, что вернулось к нему, был звук. Даже не звук — вибрация. Низкая, утробная, проходящая сквозь всё тело, от затылка до пят. Она напоминала гул двигателя, который он чувствовал спиной, прижимаясь к спинке водительского кресла в старой фуре. Но здесь, в этой вибрации, не было ритма, не было привычного мерного тарахтения дизеля. Она была хаотичной, шершавой, как будто сама земля, на которой он лежал, тихо стонала от боли.

Потом пришло ощущение поверхности. Жёсткой. Колючей. Неравномерной. Тысячи мелких острых граней впивались в его спину, в бёдра, в ладони. Он попытался пошевелиться, и эти грани с хрустом сомкнулись вокруг него, словно он попал в гигантский капкан. Хруст был сухим, резким, неприятным — так хрустит под ногами наст, только гораздо громче, усиленный во сто крат. Этот звук заполнил всё его существо, проник в голову, заставив поморщиться от боли, которая ещё не пришла, но уже предупреждала о себе.

И, наконец, свет. Он пришёл не сразу. Сначала Григорий просто ощутил его как жар на веках. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Он попытался их разлепить, но яркий, пронзительный свет ударил в глаза с такой силой, что он тут же зажмурился снова, застонав. Этот свет был повсюду. Он просачивался даже сквозь плотно сжатые веки, окрашивая внутреннюю темноту в оранжево-красный, болезненный цвет. Казалось, сама атмосфера здесь была сделана из раскалённого добела металла.

Григорий попытался приподняться, опираясь на локти. Движение далось ему с трудом. Тело не слушалось. Каждая мышца ныла, каждый сустав протестовал. Голова кружилась так сильно, что его чуть не стошнило. Он глубоко вздохнул, пытаясь справиться с тошнотой, и тут же закашлялся. Воздух был сухим, не просто сухим — он был мёртвым. В нём не было ни капли влаги. Он царапал горло, словно наждачная бумага, обжигал трахею. А с кашлем пришёл и запах. Запах, который он впервые почувствовал там, на рынке, и который теперь стал всеобъемлющим, всепроникающим — запах соли. Терпкий, горьковатый, с каким-то металлическим, кровяным оттенком. Так пахнет море, когда уходишь далеко от берега. Но здесь не было моря. Здесь была только соль.

Он сделал ещё одну попытку, на этот раз более решительную. Сжав зубы, превозмогая боль и головокружение, он сел и, наконец, открыл глаза.

Мир был белым.

Это была не та белизна, которую он знал. Не белизна больничных стен, не белизна свежевыпавшего снега, не белизна бумажного листа. Это была абсолютная, всепоглощающая белизна, которая, казалось, не просто отражала свет, но и пожирала его, оставляя только выжженное, пустое пространство. Белая, насколько хватало глаз, равнина. Ни деревца, ни кустика, ни камня. Только соль.

Он сидел на соли. Она была повсюду. Под ним, вокруг него, насколько хватало зрения — до самого горизонта. Она была не похожа на ту мелкую, очищенную соль, что стоит в солонке на кухне. Это была грубая, серая в тени и ослепительно сверкающая на свету корка, состоящая из крупных, острых кристаллов. Некоторые кристаллы были размером с его кулак, с рваными, режущими краями. Они искрились под лучами солнца, как драгоценные камни, но их красота была обманчива. От них веяло смертью.

Григорий провёл ладонью по поверхности. Кристаллы тут же впились в кожу, оставляя белые царапины. Он поднёс ладонь к лицу — на ней выступили крошечные капельки крови, которые, смешиваясь с солью, тут же загустевали и темнели. Кровь была густой, слишком тёмной. Обезвоживание.

И тогда его накрыло. Паника. Не та, лёгкая тревога, которую он испытывал на рынке или дома. Это была настоящая, животная паника, которая хватает за горло и лишает рассудка. Сердце заколотилось где-то в горле. Дыхание перехватило. Он вскочил на ноги, пошатнулся, чуть не упал, но устоял.

— Э-эй! — закричал он что было сил. — Есть тут кто?!

Его голос, сорвавшийся на хрип, прозвучал глухо, как из-под подушки, и тут же умер, не породив эха. Белая равнина поглотила его крик, как губка поглощает воду. Тишина, наступившая после, была ещё страшнее. Это была не та уютная, домашняя тишина, к которой он привык в своей квартире. Это была звенящая, абсолютная тишина, которая, казалось, имела свою собственную плотность. Она давила на барабанные перепонки, проникала в голову, вытесняя все мысли. Единственное, что он слышал, — это собственное, надсадное дыхание и бешеный стук сердца.

— Эй! Кто-нибудь! Помогите!

Он кричал снова и снова, пока голос окончательно не сел, превратившись в жалкое сипение. Он крутился на месте, озираясь по сторонам, но картина была везде одинакова: белая корка, белое марево на горизонте, белое, без единого облачка, небо. Солнце стояло в зените, но определить, где восток, а где запад, было невозможно. Свет был вездесущим, он не давал теней. Он лился со всех сторон одновременно, как в какой-то гигантской, космической фотолаборатории.

Это был не сон. Сны не бывают такими детальными. Сны не пахнут солью и не причиняют физическую боль. Он поднёс руку ко рту и укусил себя за костяшку пальца. Боль была острой, мгновенной. Кровь, смешанная с солью, обожгла разбитые губы. Реально. Всё реально.

— Как?! — прохрипел он, обращаясь к равнодушному небу. — Как я сюда попал?! Где я?!

Небо молчало. Равнина молчала. Только соль хрустела под ногами, когда он, спотыкаясь, сделал несколько шагов. В панике он начал рыться в карманах. Штаны, фланелевая рубашка, свитер. Что на нём было? То же, что и утром. Ключи от квартиры. Носовой платок. Старый, потёртый бумажник с парой купюр и водительскими правами. Кому здесь нужны его права? Кому здесь нужны его деньги? Ему нужна вода. Ему нужно понять, где он находится. Ему нужно выбраться.

И тут его осенило. Карта. Он снова ощупал себя. Под свитером, за пазухой, там, где он её спрятал, было пусто. Карта исчезла. Он помнил, как она взмыла в воздух, как из неё хлынул свет, но где она теперь? Он огляделся, шаря взглядом по белой поверхности. Может, она упала рядом, когда он... что? Телепортировался? Провалился в другое измерение? Бред. Полный бред. Но среди ослепительной белизны не было ни клочка бумаги.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — он выругался, и эхо, наконец, появилось — слабое, искажённое, но эхо. Значит, где-то рядом были неровности рельефа.

Надо было идти. Он понимал это. Оставаться на месте — верная смерть. Солнце выжжет его за несколько часов. Он прикинул направление — совершенно произвольно, потому что никаких ориентиров не было, — и пошёл. Хруст. Хруст. Хруст. Его шаги были единственным звуком в этой мёртвой вселенной.