Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 8)

— А знаешь, — вдруг сказал Хрыч, и глаза его хитро блеснули, — я вот что думаю. Может, боги — это не те, кто сидит на небесах и командует. Может, боги — это те, кто рядом, кто помогает, кто учит, кто спасает. Вот я для тебя кто? Учитель. Спаситель. Друг. Может, я для тебя — бог? А ты для меня? Ты появился в моей жизни, когда я уже думал, что всё, один до смерти доживать буду. А ты пришёл, и стало веселее. Может, ты для меня — подарок судьбы? Или тот самый ветер, что принёс мне радость?

Павел улыбнулся, и на душе стало тепло от этих простых, но таких искренних слов:

— Спасибо, учитель. За всё. За карту, за рассказы, за то, что учишь меня, за то, что терпишь мою глупость.

— Не за что, — отмахнулся гоблин, но по глазам было видно — ему приятно. Очень приятно. — Ты ученик. Я учитель. Так и должно быть. Так мир устроен.

Он свернул карту, бережно, словно это было величайшее сокровище, убрал её в угол, где на специальной полке лежали другие берестяные свитки, покрытые пылью и пахнущие древностью:

— Теперь спи. Завтра, если дождь кончится, пойдём на зайцев охотиться. Настоящих охотников покажу.

— На зайцев? — удивился Павел. — Это же легко. Я вон сколько их в лесу видел, они от меня бегают.

Хрыч хитро прищурился, и уши его задрожали от сдерживаемого смеха:

— На злых зайцев, Повел. Которые на людей нападают. Зубы — во какие, — он развёл пальцы на полметра, изображая чудовищные клыки. — И прыгают, как бешеные, и злые, как краулеры. Легко, говоришь? Посмотрим завтра, как ты запоешь, когда такой заяц на тебя попрёт.

Павел представил себе зайца с полуметровыми зубами, несущегося на него, и поёжился. Оптимизма поубавилось.

— А может, не пойдём? — осторожно спросил он.

— Пойдём, пойдём, — довольно захихикал Хрыч. — Учиться надо. Всё пробовать. Заяц — это хорошая школа. Быстрый, злой, хитрый. Если научишься с зайцем справляться, с сером легче будет.

Павел вздохнул, но спорить не стал. Учитель знал лучше.

Он залез в свой угол, закутался в вонючее, но тёплое одеяло из шкур, и закрыл глаза. Дождь за стеной норы шумел ровно и успокаивающе, барабаня по земле, создавая ощущение уюта и защищённости. Где-то далеко ухнул ночной зверь, но это было уже не страшно — рядом сопел Хрыч, ворчал во сне, и это было главным успокоительным.

— Хрыч, — позвал он в темноту, сам не зная зачем.

— Чего? — сонно отозвался гоблин.

— А ты правда веришь, что я выживу? Что у меня получится стать своим в этом мире?

Гоблин помолчал, сопя и ворочаясь, потом ответил, и голос его звучал уверенно, без тени сомнения:

— Верю. Ты цепкий, как репей. И учишься быстро, как молодой бураш. А главное — ты хочешь жить. По-настоящему, каждой клеткой, каждым нервом. Это важнее всего. Тот, кто хочет жить, всегда выживет. Даже если весь мир против него.

— Спасибо, — тихо сказал Павел.

— Спи давай. Завтра рано вставать. Зайцы ждать не будут.

Павел улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Дождь шумел, убаюкивая, Хрыч посапывал, лес жил своей ночной жизнью за стенами норы. И в этом было что-то правильное, настоящее, чего так не хватало в его прошлой жизни.

Он не один.

А значит, всё будет хорошо. Или, по крайней мере, будет так, как должно быть.

Глава 6. Первая охота.

Дождь кончился на четвёртый день так же внезапно, как и начался. Проснувшись утром, Павел не услышал привычного барабанного стука по земляной крыше норы. Вместо этого была тишина — звонкая, прозрачная, наполненная птичьими голосами и запахом мокрой земли. Он вылез наружу и зажмурился — лес стоял мокрый, сверкающий, пахнущий озоном и прелой листвой. Солнце пробивалось сквозь поредевшие тучи, и светящиеся лишайники на коре деревьев гасли, уступая место обычному дневному свету. Каждая травинка, каждый лист были усыпаны каплями, которые горели в лучах солнца, как тысячи крошечных бриллиантов.

— Красота какая, — выдохнул Павел, оглядываясь вокруг.

— Красота, — согласился Хрыч, вылезая следом и щурясь на солнце. — Но ты на красоту не заглядывайся. Лес после дождя коварный. Мокро, скользко, звери голодные и злые. Сегодня покажешь, чему научился.

Он вручил Павлу самодельный лук — грубый, но, как уверял гоблин, надёжный, сделанный из гибкого дерева и прочной тетивы, сплетённой из жил бураша. Рядом с луком лёг колчан с тремя стрелами — наконечники были костяными, остро заточенными, древки — прямыми и лёгкими.

— Стрелы всего три, так что не мажь, — строго предупредил Хрыч, поправляя на поясе свой кривой нож. — Понял? Три выстрела — три шанса. Если промажешь все три — будешь голодный. Или мёртвый, если промажешь по тому, кто охотится на тебя.

— Понял, — кивнул Павел, сжимая в руках оружие. Лук был непривычно тяжёлым, тетива резала пальцы, но Хрыч уже не раз объяснял, как держать, как целиться, как дышать во время выстрела. Павел надеялся, что хоть что-то запомнил из этих уроков.

Они углубились в лес. Павел старался ступать бесшумно, как учил Хрыч, но то ветка хрустнет под ногой, то камень выскочит, то рюкзак зацепится за куст, то капли с листьев обрушатся на голову с громким шорохом. Гоблин шёл впереди, бесшумный, как тень, как призрак, и только уши его шевелились, ловя каждый звук, каждый шорох, каждое движение в лесу.

— Слушай лес, — прошептал он, останавливаясь и приседая на корточки. Жестом он показал Павлу замереть и прислушаться. — Он говорит. Слышишь?

Павел замер, затаил дыхание, прислушался. Птицы пели, пересвистывались, перекликались на разные голоса. Где-то далеко ухал древесный дракончик, совсем рядом журчал ручей, пробираясь между камнями. Ветер шелестел листвой, создавая непрерывный, успокаивающий фон. Ничего необычного, ничего опасного.

— Вон, слева, заяц-переросток, — Хрыч кивнул в сторону густых кустов, заросших колючкой и диким малинником. — Сидит, жуёт коренья, жиром наедается после дождя. Слышу, как хрустит. Челюсти у него мощные, корни перегрызает с хрустом. Тихо подойдём. И смотри под ноги — сухих веток много.

Они крались минут двадцать, не меньше. Павел чувствовал, как от напряжения затекают ноги, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение требовало невероятной концентрации. Наконец, выглянув из-за куста, раздвинув колючие ветки, он увидел зайца.

Зверёк был размером с небольшую собаку — килограммов двадцать, не меньше. Длинные острые уши торчали вверх, постоянно поворачиваясь, ловя звуки. Зубы — два огромных резца — торчали наружу, даже когда он жевал, и блестели на солнце, как хорошо заточенные ножи. Шерсть у него была серая, с рыжеватым отливом, густая и лоснящаяся, а глаза — красные, злые, налитые кровью. Он сидел на задних лапах, держа в передних какой-то корень, и деловито его грыз, с хрустом перемалывая древесину.

— Это заяц? — прошептал Павел, чувствуя, как отвисает челюсть. — У него глаза горят! Зубы — как у хищника!

— Я же говорил — злой, — усмехнулся Хрыч, довольно скалясь. Его уши мелко подрагивали от возбуждения. — Целься в шею, под ухо. Там шкура тоньше, стрела войдёт легче. В лоб бесполезно — череп толстый, только разозлишь, сломаешь стрелу и останешься без оружия.

Павел натянул тетиву. Руки дрожали мелкой дрожью. Он никогда не охотился по-настоящему — только в компьютерных играх, где достаточно нажать кнопку и прицелиться мышкой. Здесь всё было иначе. Здесь от его выстрела зависела жизнь — зайца или его самого. Здесь ветер мог отклонить стрелу, рука могла дрогнуть, заяц мог заметить движение раньше времени.

— Давай, — шепнул Хрыч, дыша в самое ухо. — Не думай, просто делай. Ты умеешь. Я тебя учил. Верь в себя.

Павел выдохнул, задержал дыхание, прицелился — и отпустил тетиву.

Стрела свистнула, мелькнула в воздухе, разрезая его со звоном... и прошла мимо, воткнувшись в землю в двух шагах от зайца, задрожав оперением.

Заяц подскочил как ужаленный, развернулся на месте, увидел людей — и оскалился. Зубы у него и правда были длинные, острые, как кинжалы, и их было много — целая пасть, полная смерти. Глаза вспыхнули красным, и он бросился на них!

— Бежим! — заорал Хрыч, разворачиваясь и срываясь с места с такой скоростью, которой Павел от него никак не ожидал.

Павел бежал за ним, не разбирая дороги, перепрыгивая через корни и валуны, уворачиваясь от веток, которые хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, дыхание со свистом вырывалось из лёгких, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть. Сзади слышался топот и злобное, какое-то нечеловеческое урчание — заяц не отставал, он гнался за ними, и в этом урчании слышалась такая жажда крови, что волосы на затылке вставали дыбом.

Они влетели в заросли колючего кустарника — Хрыч специально повернул туда, зная, что колючки здесь особенные, цепкие, как живые. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, рвали одежду, цеплялись за волосы, норовя остановить, задержать, не пустить дальше. Павел продирался сквозь них, не чувствуя боли, не замечая порезов — только адреналин гнал вперёд, только страх придавал сил.

Заяц завяз в колючках, заверещал от злости и боли, забился в кустах, но не отставал — он рвался вперёд, с яростью, достойной голодного волка, и колючки не могли его остановить.

Наконец они выскочили на поляну и остановились, тяжело дыша, хватая ртами воздух. Павел упал на колени, чувствуя, как лёгкие горят огнём. Заяц остался в кустах — видимо, решил, что охота не стоит таких мучений, или просто застрял в колючках окончательно. Его злобный визг постепенно удалялся, затихая где-то в чаще.