Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 9)

— Я же говорил — злые! — выдохнул Хрыч, вытаскивая колючки из штанов и рубахи, из своих чувствительных ушей, из редкой щетины на подбородке. На лице его была написана смесь пережитого ужаса и какого-то дикого, почти истерического веселья. — Видел? Видел, какие зубы? Он бы нам кишки выпустил и не подавился! Я таких зайцев знаю — они охотятся стаями, загоняют добычу, как серы!

Павел сидел на земле, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожат ноги и руки, как колотится сердце, и вдруг расхохотался. Истерически, на грани истерики, взахлёб, до слёз, до боли в животе.

— Ты чего? — удивился гоблин, глядя на ученика с неподдельным беспокойством. Может, с ума сошёл от страха? Бывает такое с людьми...

— Я... я из другого мира... — сквозь смех выдавил Павел, вытирая слёзы. — Прошёл через портал... выжил в лесу... учился магии, языку, травам... и меня чуть не сожрал злой заяц! ЗАЯЦ! Понимаешь? Не волк, не медведь, не краулер — заяц! Травоядное! Пушистое!

Хрыч посмотрел на него, подумал — и тоже засмеялся. Скрипуче, каркающе, заливисто, хлопая себя по ляжкам и тряся ушами:

— Ага! Добро пожаловать в Артану! Здесь зайцы охотятся на людей, а люди — на зайцев! Здесь всё не так, как в твоём мире! Здесь даже трава может убить, даже цветок — отравить, даже гриб — сожрать тебя изнутри! Запомни это, Повел. Здесь всё не так, как ты привык. Здесь правила другие.

Они ещё долго сидели на поляне, приходя в себя и посмеиваясь над случившимся. Павел чувствовал, как уходит напряжение, как страх превращается в опыт, как эта неудача становится важным уроком. Он провалил охоту, опозорился перед учителем, чуть не стал завтраком для бешеного грызуна. Но он остался жив. И узнал важный урок: в Артане нельзя расслабляться ни на секунду. Здесь даже безобидное с виду существо может оказаться смертельным врагом.

— Ничего, — сказал Хрыч, поднимаясь и отряхиваясь. Он вытащил из уха особенно крупную колючку, поморщился и продолжил: — В следующий раз получится. Обязательно получится. Я в тебя верю, Повел. Ты просто испугался, растерялся. Для первого раза — нормально. Главное, что живой.

— Спасибо, учитель.

— А пока пошли назад. У меня в норе припасено мясо. Не заячье, но тоже вкусное. Вчерашнее, вяленое, с травами. Поужинаем и будем думать, как тебя дальше учить, чтобы ты не позорил моё доброе имя перед лесными тварями.

Павел поднялся, отряхнул штаны, пощупал царапины на лице и пошёл за Хрычом. Ноги всё ещё дрожали, но на душе было легко и светло, как после хорошей встряски. Он сделал первый шаг. Неудачный, глупый, позорный, но первый. И это было главное.

— Хрыч, — спросил он на ходу, осторожно ступая по мокрой траве. — А часто они нападают?

— Зайцы? — гоблин обернулся, и уши его смешно качнулись. — Да когда как. Если сытые — проходят мимо, не обращают внимания. А если голодные — могут и стаей напасть. И тогда держись. Они хитрые, окружают со всех сторон, отсекают пути к отступлению. Я один раз в такую засаду попал — еле ноги унёс, на дерево залез и двое суток сидел, пока они внизу караулили.

— Стаей? — ужаснулся Павел. — Зайцы — стаей?

— Ну да. Они же как волки, только с длинными ушами и зубами побольше. Ты главное запомни: в этом лесу нет безобидных зверей. Вообще нет. Каждый, даже самый маленький и пушистый, хочет жрать. Вопрос только — что именно. Трава, грибы, корешки или твоё мясо.

Павел вздохнул и ускорил шаг. Нора Хрыча, вонючая и сырая, с её вечным запахом плесени и копчёного мяса, сейчас казалась ему самым безопасным, самым надёжным местом во всех мирах.

Они вошли в лес, и вскоре поляна с колючками осталась позади. Впереди был ужин, тёплый очаг и очередной урок. Жизнь в Артане продолжалась, и она становилась всё интереснее с каждым днём.

Глава 7. Серые глаза Торнхейма.

Три года пролетели как один миг. Иногда Павлу казалось, что он только вчера вышел из арки, оглушённый запахом озона и первобытным ужасом, а иногда — что прожил в Артане всю жизнь, что другой, земной жизни и не было вовсе, а была лишь долгая, серая, утомительная подготовка к чему-то настоящему.

Он освоил язык — теперь говорил на нём почти без акцента, хотя Хрыч всё ещё ворчал, что «р» он выговаривает не так, как надо, не с тем гортанным рыком, какой положен настоящему лесному жителю. Научился охотиться — не только на злых зайцев, от которых до сих пор вздрагивал при встрече, но и на серьёзную дичь: оленей, кабанов, даже один раз подстрелил сера, правда, тот успел ранить его в плечо, и шрам до сих пор ныл в сырую погоду, напоминая о той схватке. Научился различать съедобные коренья от ядовитых, читать следы на любой почве, ставить защитные щиты от мелких хищников, разжигать костёр одной мыслью и даже лечить небольшие раны с помощью трав и магии.

Тело его изменилось — исчезла офисная бледность, дряблые мышцы налились силой, кожа потемнела от солнца и ветра, покрылась шрамами — памятью о стычках с лесными обитателями. Глаза стали другими — в них появилась та особая, спокойная настороженность, какая бывает только у людей, привыкших к постоянной опасности. Он научился видеть в темноте почти как кошка, слышать то, чего не слышат обычные люди, чувствовать лес каждой клеточкой тела.

Хрыч оказался изгоем из своего клана. Павел узнал об этом случайно, когда гоблин напился хмельного мёда, припасённого для особых случаев, и разоткровенничался, сидя у костра и глядя на огонь мутными, слезящимися глазами.

— Слишком умный я для них, — бормотал он, покачиваясь и роняя голову на грудь. — Слишком любопытный. Всё спрашивал: «Почему так, а не иначе? Почему мы живём в грязи и едим отбросы, когда можем жить лучше? Почему мы боимся людей, когда мы сильнее, чем думаем?» А в клане это не любят. Там надо делать, как все, думать, как все, жить, как все. Стадо, понимаешь? Огромное стадо гоблинов, которое боится высунуть нос из своей норы. А я не мог. Вот и выгнали. Сказали: иди, умник, ищи свою правду, а нам такая правда не нужна.

— А семья? — спросил Павел, чувствуя, как внутри закипает сочувствие. — Родители? Братья?

— Мать умерла давно. Ещё до того, как меня выгнали. Отца вообще не знал — у гоблинов отцы редко задерживаются рядом с детьми. Братья... какая там семья? — Хрыч горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Павлу захотелось обнять старого гоблина. — Они первые и прогнали, когда вождь сказал. Чтобы выслужиться, показать, что они свои, что они не такие, как я. Чтобы их не тронули за компанию. — Он махнул рукой, расплескав остатки мёда из кружки. — Так что я теперь сам по себе. Одинокий старый гоблин в лесу. Никому не нужный, никому не интересный. Тебя вот встретил, и то хорошо. Хоть поговорить есть с кем.

Павел тогда впервые обнял его — неуклюже, по-человечески, но от души. Хрыч сначала опешил, замер, не зная, как реагировать, а потом засопел и уткнулся носом ему в плечо, и Павел почувствовал, как по его рубашке растекается тёплое пятно — то ли пролитый мёд, то ли гоблинские слёзы. С тех пор они стали не просто учителем и учеником, а друзьями. Настоящими, близкими, как семья, как те, кто прошёл через огонь и воду вместе.

По вечерам, сидя у костра, Павел рассказывал гоблину про свой мир. Про интернет, где можно узнать всё что угодно, просто задав вопрос, не выходя из дома. Про самолёты, которые летят быстрее звука, перевозя людей через океаны за несколько часов. Про войны, где люди убивают друг друга, даже не видя лица врага, нажимая кнопки за тысячи километров. Про атомную бомбу, способную уничтожить целый город одним ударом, превратив его в радиоактивную пустыню. Про то, как миллионы людей живут в каменных джунглях, не зная имён соседей по лестничной клетке.

Хрыч слушал, качал головой и удивлялся, и в его жёлтых глазах загоралось то же любопытство, какое Павел видел в первый день их знакомства:

— Странные вы, люди. Жестокие. Мы, гоблины, когда дерёмся, мы друг друга видим, кровь нюхаем, в глаза смотрим, смерть лицом к лицу встречаем. А вы убиваете за идеи, которых в руках подержать нельзя. За картинки в голове. За то, что кто-то сказал, кто-то придумал, кто-то нарисовал. Разве это правильно? Разве можно убивать того, кого не видишь?

— Не знаю, — честно отвечал Павел, и в голосе его звучала та самая усталость, с которой он пришёл в этот мир. — Наверное, нет. Но так устроен мой мир. Там все так живут. И я жил, пока не попал сюда. Не задумывался, не спрашивал, просто жил, как все.

— Хорошо, что ты отсюда ушёл, — заключал Хрыч, подбрасывая ветки в костёр. — Здесь ты стал человеком. А там был... как это ты говорил? Виток в системе?

— Винтик. Или винтик. Да, там я был винтиком. Маленькой деталькой в огромной машине, которую в любой момент можно заменить другой такой же деталькой.

— А здесь ты — Повел. Мой ученик. Охотник. Почти маг. Это лучше, чем винтик. Намного лучше.

Павел улыбался и соглашался. Здесь он действительно чувствовал себя живым.

На исходе третьего года припасы стали подходить к концу. Соль, которой Хрыч дорожил больше жизни и расходовал с величайшей экономией, почти закончилась — оставалось на пару недель, не больше. Наконечники для стрел иступились, расщепились, некоторые сломались при неудачных выстрелах. Хорошая кожа для починки одежды и обуви была на исходе, а зима не за горами. Нужно было идти в город, менять добытое на нужные вещи, пока совсем не пропали.