Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 7)

Он улыбнулся каким-то своим мыслям и полез следом за Хрычом. Завтра будет новый день. И новый урок. А пока нужно было спать, набираться сил для новых знаний, новых открытий, новых опасностей.

Нора встретила его запахом трав и тёплой земли. Где-то в углу мерно посапывал Хрыч, и этот звук был удивительно успокаивающим. Павел закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только после по-настоящему тяжёлого дня.

Глава 5. Карты и вера

Дождь лил третий день подряд. Не такой, как на Земле — мелкий и нудный, способный испортить настроение, но не более того, а настоящий лесной ливень, когда вода льёт сплошной стеной, застилая горизонт, а небо становится чёрным, как ночью, даже в полдень. Капли были такими крупными и тяжёлыми, что, казалось, пробивают землю насквозь, и каждый удар отдавался глухим эхом в глубине норы. Сидеть в тесном убежище было тоскливо, но Хрыч не терял времени даром. Он вообще никогда не терял времени даром, словно знал, что каждый миг без учебы — это шаг к гибели.

— Сегодня — география, — объявил он, разворачивая на полу большой кусок бересты, испещрённый линиями, кружками и странными значками, напоминающими древние руны. Береста была старой, пожелтевшей от времени, кое-где потрескавшейся, но линии оставались чёткими, словно их нанесли только вчера. — Без географии ты в лесу как слепой котёнок, как червяк в навозной куче. Заблудишься — и костей не соберут, даже хоронить будет нечего. Лес прощения не знает, Повел. Он ошибок не прощает.

Павел склонился над картой, вглядываясь в замысловатые линии. Горы, леса, реки, значки городов и деревень — всё это было нарисовано грубо, но, как уверял Хрыч, с точностью, выверенной годами странствий и обмена информацией с другими обитателями леса. Гоблин водил корявым пальцем по бересте и комментировал, и голос его звучал торжественно, как у летописца, повествующего о великих событиях:

— Вот здесь мы. Оскольный Лес. Видишь большое зелёное пятно, похожее на разлитую краску? Это он и есть. На много дней пути в любую сторону. На север, на юг, на восток, на запад — везде лес, лес, лес, пока за горы не уйдёшь или до моря не доберёшься. Здесь живут гоблины, как я, полурослики иногда встречаются, изгои всякие, кто не прижился у людей или у своих. Люди сюда суются редко — боятся. И правильно делают. Для человека этот лес — смерть. Для нас — дом.

— А кто тут хозяин? — спросил Павел, с интересом разглядывая карту. — У леса есть хозяин? Кто здесь главный?

— Лес сам себе хозяин, — ответил Хрыч, и в голосе его послышались нотки глубокого уважения. — Есть, правда, Старые Хранители — духи, которые тут живут с незапамятных времён, с тех пор, как мир только создали. Но они не вмешиваются в дела смертных. Им всё равно, кто тут охотится, кто умирает, кто рождается. Они смотрят за лесом, за деревьями, за зверьём, за тем, чтобы равновесие не нарушалось. А люди для них — как муравьи для нас. Есть — и ладно, нет — и ладно. Главное, чтобы лес не горел и зверьё не переводилось.

— А ты их видел?

— Нет. — Хрыч мотнул головой, и уши его испуганно прижались к голове. — И не хочу. С духами лучше не встречаться. Они непредсказуемые. Могут помочь, если понравишься. А могут и в дерево превратить, если не понравишься. Я слышал, одного охотника, который слишком много зверья набил без нужды, Хранители в пень превратили. Так и стоит теперь у тропы, мохом оброс, птицы на нём гнёзда вьют.

Хрыч повёл пальцем на запад, туда, где зелёное пятно леса граничило с жёлтыми равнинами и значками городов, похожими на маленькие крепости:

— За лесом — Людские Земли. Вот здесь большое королевство — Эридания. Столица — Эридан-на-Холмах. Там живёт король, лорды, рыцари в блестящих доспехах. Красиво, говорят, но гнило внутри. Интриги, заговоры, борьба за власть, яды в вине и ножи в спину. Воюют постоянно с соседями. С Торвальдом, например, уже лет сто воюют, никак не поделят спорные земли.

Он показал на северо-запад, где карта становилась более гористой и суровой:

— Торвальд — страна воинов. Там северяне живут, суровые люди. Морозы, снега, скалы, ветра такие, что кости ломит. Эльфов не любят, магию не любят — только мечи и силу уважают. Если торвальдец дал слово — сдержит, даже если умрёт при этом. Если пообещал убить — убьёт, даже если через двадцать лет. Простые они, грубые, но честные. И опасные, как бураши. Лучше с ними не ссориться.

— А эльфы где?

Хрыч показал на западное побережье, где зелёные пятна лесов соседствовали с синими линиями рек и моря, образуя причудливый узор:

— Эльфы здесь. Леса Вечной Осени называются. Чужаков не пускают. Живут по тысяче лет, никуда не спешат, всё думают о высоком, стихи сочиняют, на звёзды смотрят. Высокомерные, заносчивые до невозможности. Считают себя лучше всех. Людей презирают за короткую жизнь и суету. Гномов — за жадность и грубость. Нас, гоблинов, вообще за грязь под ногами, за плесень на пне. Но оружие у них хорошее, луки особенно. И магия сильная, древняя, от самих богов унаследованная.

— А гномы?

— Гномы под горами живут, — Хрыч ткнул пальцем в горную гряду, отделяющую Людские Земли от восточных равнин. Горы были нарисованы зубцами, похожими на пилу. — Подгорное Царство. Города в скалах, шахты глубиной до самого сердца мира, кузницы, где день и ночь стучат молоты. Жадные до золота до безумия, до дрожи в коленях, но слово держат крепче камня. Если гном сказал «сделаю» — сделает. Даже если умрёт по дороге. Торгуют со всеми, кто платит. Людей не любят, но терпят — люди покупают их оружие и доспехи, платят хорошую цену. Эльфов не любят сильно, потому что эльфы леса не дают рубить, а дерево гномам нужно для подпорок в шахтах и для рукоятей к инструментам. В общем, сложно у них, запутано.

— А орки?

— Орки за горами, — Хрыч показал на восток, за горную гряду, где на карте были нарисованы пустоши и степи, обозначенные жёлтым и коричневым. — В Пустоши. Племенами кочуют, охотятся, воюют друг с другом, детей учат с пелёнок мечом махать. Не всегда злые, как люди думают. Просто жизнь у них тяжёлая — земли бедные, скота мало, жрать нечего, зимы холодные. Вот и лезут в набеги, когда голодно. Иногда грабят, когда есть что грабить. Но если договориться, предложить еду или золото, или оружие — могут и союзниками стать. Я слышал, некоторые племена с людьми торгуют, даже с эльфами иногда, если те снизойдут. Редко, но бывает.

Павел рассматривал карту, впитывая информацию, как губка. Мир Артаны был огромен. Намного больше, чем он думал. За лесами, горами, пустошами скрывались другие земли, другие народы, другие культуры. И он, человек из другого мира, должен был найти своё место в этом сложном, многогранном мире.

— А Ветры Судьбы, про которые ты говорил? — спросил он, возвращаясь к теме, которая волновала его больше всего. — Это боги? Или что-то другое?

— Нет, — Хрыч покачал головой, и уши его закачались в такт движению. — Ветры — это сила. Никто не знает, откуда она взялась. Говорят, когда мир только создавали, что-то пошло не так, и образовались дыры между мирами. А Ветры — это дыхание этих дыр, выдох самой вселенной. Иногда они подхватывают людей и переносят, как тебя. Из одного мира в другой. Или из одного места в другое, но далеко-далеко, за тысячи вёрст. К Ветрам не молятся. Им всё равно, есть ты или нет, молишься ты или плюёшь в их сторону. Они просто дуют, и всё. Как обычный ветер. Только сильнее.

— А кому тогда молятся? Если богов нет?

Хрыч задумался, почесал острый подбородок, покрытый редкой щетиной, и в глазах его появилось выражение глубокой задумчивости:

— Кого любят и потеряли, — сказал он наконец, и голос его стал тише, мягче, словно он говорил о чём-то сокровенном. — Я, например, с матерью разговариваю, когда трудно. Она давно умерла, а я всё равно с ней говорю. Рассказываю, что случилось, спрашиваю совета, как поступить. Иногда кажется, что отвечает. Шепчет что-то на ухо, подсказывает. Помогает. Легче становится.

Впервые за всё время знакомства Павел увидел в глазах гоблина не хитрую искру, не озорной блеск, не учительскую строгость, а настоящую, глубокую, выстраданную печаль. Хрыч тоже терял близких. Хрыч тоже знал, что такое одиночество и боль утраты. И это делало их ближе, понятнее друг другу.

— А ты? — спросил гоблин, поднимая глаза на Павла. — Ты кому-нибудь молишься? У вас там, в твоём мире, есть боги?

— Не знаю, — честно признался Павел, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на сердце. — На Земле... в моём мире... многие верят в бога. В одного, который всё создал, всем управляет, всё видит. Храмы строят красивые, свечи ставят, просят о помощи, о здоровье, о деньгах, о любви. Но я никогда не чувствовал, что он слышит. Что ему есть до меня дело. Стоял в церкви, смотрел на иконы, а внутри — пустота. Никакого отклика. Как в стену говорить.

— Может, и не слышит, — пожал плечами Хрыч, и в этом жесте не было цинизма, только констатация факта. — Может, он тоже есть, но ему всё равно, как Хранителям леса. Создал мир, запустил механизм и ушёл по своим делам. А может, и нет его. Я не знаю. И никто не знает. Мы можем только верить. Или не верить. Выбор за каждым.

Павел кивнул. В чём-то Хрыч был прав. Вера — это личное. У каждого своя, выстраданная, выношенная в душе.