Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 6)

— Что? — Павел почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Умрёшь быстрее, чем от любой раны, — спокойно сказал Хрыч, будто речь шла о погоде. — Судороги, пена изо рта, сердце останавливается. Красивая смерть, но быстрая. Не мучаешься почти, минута-две — и всё. Так что запоминай: сырой бородавник — смерть, варёный — лекарство. И не вздумай пробовать на вкус, пока не сваришь. Даже кусочек, даже маленький — и всё, Повел, нет тебя.

Павел кивнул, пытаясь запечатлеть в памяти и листья, и цветы, и корень. Он смотрел на растение с новым, уважительным страхом. Такое безобидное с виду, а внутри — смерть.

— А это крикун-трава, — Хрыч показал на другое растение, росшее чуть поодаль, — высокий стебель с узкими, мечевидными листьями и фиолетовыми колокольчиками, которые свисали вниз, словно стесняясь своей красоты. — Смотри внимательно. Очень внимательно.

Он осторожно, едва касаясь, провел пальцем по стеблю, и растение... закричало. Тоненько, жалобно, пронзительно, как брошенный щенок, как младенец, которого обидели. Крик был таким неожиданным и душераздирающим, что Павел отшатнулся, едва не наступив на бородавник.

— Ничего себе! — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Оно живое? Оно чувствует боль?

— Оно чувствует, — поправил Хрыч, с интересом наблюдая за реакцией ученика. — Не как мы, конечно. У него нет души, как у зверя или человека. Но оно чувствует прикосновение, чувствует, когда его рвут. Если сорвать — будет кричать долго, пока не завянет, пока последняя капля сока не уйдет из стебля. Жалобно так, заунывно. Люди в городах используют её по-разному. Кладут в еду врагам, например. Сама по себе она безвредная, безвкусная, запаха не имеет. Но если смешать с грибами-поганками, с ядовитыми кореньями, вкус перебивает, запах отбивает. Враг ест отраву и не подозревает, пока не поздно, пока яд не начал действовать. Хитрое растение, коварное. Потому и называют крикун-травой — предупреждает, что её трогать не надо.

— Жестоко, — сказал Павел, чувствуя, как в душе поднимается волна неприятия таких методов.

— Жизнь жестокая, — философски заметил гоблин. — Не ты, так тебя. В лесу нет места сантиментам, Повел. Запомни это раз и навсегда. Здесь или ты съешь, или тебя съедят. Или отравят. Или задушат во сне. Так что учись, пока я жив и могу тебя учить.

Они пошли дальше. Хрыч показывал десятки растений, и Павел пытался запомнить каждое, каждую деталь, каждую особенность. Голова шла кругом от обилия информации, но он понимал: это знание — его единственная страховка в этом мире.

— Вот это огневик, — Хрыч указал на растение с красными, почти алыми листьями, которые слабо светились в тени деревьев. — Видишь, какие яркие? Они даже в темноте немного светятся, багровым таким, тревожным светом. Если бросить в костёр — вспыхнет, как бензин, ярко и жарко, искры во все стороны. Можно использовать для сигнала, если заблудился, или для отпугивания тварей. Краулеры, например, огневика боятся как огня — в прямом смысле. Если обложиться ветками огневика, костёр можно не жечь — они сами светятся и греют, и запах у них для тварей противный.

— А это сон-трава, — Хрыч показал на растение, очень похожее на земной одуванчик, только пух был не белым, а сиреневым, переливающимся на солнце всеми оттенками фиолетового. — Красивая, да? А опасная. Если дунуть на неё — пыльца разлетится, и все вокруг заснут на несколько часов. Глубоким, мёртвым сном. Даже краулеры, если вдохнут, засыпают. Правда, и сам уснуть можешь, если не успеешь задержать дыхание или ветер в твою сторону подует. Охотники иногда используют — подкрадываются к стае серов, дуют на сон-траву, а потом режут спящих. Тоже способ.

Павел смотрел на прекрасное, безобидное с виду растение и чувствовал, как мурашки бегут по коже. Смерть могла скрываться где угодно — в ярком цветке, в сочной траве, в красивом грибе.

— А это железняк, — Хрыч остановился у дерева с серебристой корой, которая переливалась на солнце, будто настоящее железо. Дерево было огромным, выше всех остальных, и казалось, что оно смотрит на них свысока, как древний царь на мелких муравьёв. — Самое ценное дерево в лесу. Древесина твёрже камня, топор не берёт, стрела отскакивает, огонь не жжёт. Рубить его нельзя. Бесполезно.

— А как же тогда использовать? — удивился Павел. — Если оно такое твёрдое?

— Просить надо, — загадочно улыбнулся гоблин, и в глазах его заплясали хитринки. — По-хорошему просить. С уважением.

— Просить? Дерево?

— Лес живой, Повел. Всё живое. Каждая травинка, каждый жук, каждый муравей, каждое дерево. Ты здесь гость. Веди себя хорошо, уважай лес — лес поможет. Будешь гадить, ломать, убивать просто так, ради забавы — лес накажет. Заблудишься, в трясину угодишь, краулеры найдут. Железняк, если попросить, сам отдаст ветку. Нужно только объяснить, зачем она тебе, для какого дела. И поблагодарить потом, подношение оставить — горсть зерна, кусочек соли, красивый камень. Дерево любит, когда его благодарят.

— И часто ты так делаешь? — скептически спросил Павел, которому такое отношение к деревьям казалось диким.

— Всегда, — серьёзно ответил Хрыч, и в голосе его не было и тени сомнения. — Я в этом лесу родился и вырос. И хочу в нём умереть своей смертью, а не быть съеденным за неуважение. Ты думаешь, я шучу? Думаешь, сказки рассказываю? Попробуй как-нибудь сломать ветку просто так, без спроса, для забавы. Посмотрим, как быстро ты заблудишься и попадёшь в лапы к краулерам. Лес помнит обиды, Повел. И не прощает.

Павел не стал спорить. Мало ли, вдруг Хрыч прав? В этом мире всё было возможно. Он уже видел светящиеся деревья, говорящие растения, магию. Почему бы деревьям не быть разумными?

Дальше были грибы — огромные, с человеческую голову, растущие на пнях и валежнике. Они выглядели как пришельцы из другого мира — причудливые, яркие, непохожие ни на что, виденное Павлом раньше. Одни светились в темноте мертвенно-бледным светом, другие пахли тухлым мясом, привлекая мух и падальщиков, третьи издавали тихий, едва слышный звон, если до них дотронуться — будто внутри у них были спрятаны крошечные колокольчики.

— Эти можно есть, — показывал Хрыч, осторожно срезая гриб с толстой, мясистой ножкой. — Они вкусные, если пожарить с луком. А эти нельзя — сожжёшь кишки, будешь неделю мучиться, а потом всё равно умрёшь, если знахаря вовремя не найдёшь. Эти — если высушить и растереть в порошок, сон навевают, крепкий, без сновидений. Знахари используют для больных, чтобы те не мучились. А эти — галлюцинации вызывают, видения. Если съешь, увидишь духов леса. Или краулеров. Но краулеры потом настоящие придут, на запах, так что лучше не надо, если жить хочешь.

Павел кивал, запоминал, старался не путать. Перед глазами мелькали грибы — красные, синие, полосатые, пятнистые, с шляпками причудливых форм, с ножками, покрытыми странным узором. Голова шла кругом от обилия информации, но он чувствовал, как знания укладываются в памяти, создавая сложную, многомерную карту этого мира.

К вечеру они вернулись в нору, нагруженные кореньями, грибами и пучками трав. Павел чувствовал себя выжатым, как лимон, но довольным. Он узнал столько, сколько не узнавал за всю свою земную жизнь, проведенную за компьютером и отчетами.

Хрыч разложил добытое на циновках у входа в нору, чтобы просушить на ночном воздухе — говорят, лесная сырость придает травам особую силу. Павел сидел рядом, наблюдая, как учитель ловко сортирует растения, раскладывая их по кучкам: съедобные, лекарственные, ядовитые, магические.

— Лес — это аптека, — подвёл итог Хрыч, развешивая пучки трав для просушки на специальных крючках под навесом. — И еда, и лекарство, и оружие. Всё в одном. Только знать надо, что где лежит, как собирать, когда собирать, с какими мыслями собирать.

— А если не знать?

— Тогда лес станет твоей могилой, — просто ответил гоблин, даже не повернув головы. — Поэтому учись, Повел. Времени у нас много. Лес большой, трав много, всего не перечислить. Но основы ты должен знать твёрдо. Как свои пять пальцев. Как имя матери.

Павел посмотрел на разложенные вокруг травы, на грибы, на коренья. Каждое растение было либо лекарством, либо ядом, либо едой. И только знание отделяло одно от другого. Тонкая грань между жизнью и смертью, которую нужно было научиться чувствовать.

— Я выучу, — сказал он. — Всё выучу. До последней травинки.

— Выучи, — кивнул Хрыч, и в голосе его послышалось одобрение. — А завтра пойдём дальше. Лес большой. Трав ещё много. Есть такие, что только раз в году цветут, в полнолуние. Есть такие, что растут только на костях. Есть такие, что сами охотятся на животных. Лес полон чудес, Повел. И чудеса эти могут тебя убить быстрее любого краулера.

Он зевнул, потянулся, хрустнув суставами, и полез в нору, бормоча что-то про усталые кости и молодых, которым всё нипочём. Павел остался сидеть у входа, глядя на светящиеся лишайники на деревьях, на звёзды, начинающие загораться в тёмном небе, на тени, что прятались между стволами. Где-то вдали ухнул древесный дракончик, зашуршали листья — может, ветер, может, зверь, может, кто-то страшнее.

Лес жил своей жизнью. Ночной, тайной, опасной. И Павел начинал понимать, что это за жизнь. Не умом — нутром, кожей, каждым нервом.