Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 3)

Особенно тяжело давались первые уроки выживания в лесу. Хрыч водил его по тропам, показывал съедобные и ядовитые растения, учил читать следы зверей, различать голоса птиц. Павел, привыкший к асфальту и бетону, чувствовал себя слепым котенком. Он не видел того, что для гоблина было очевидным: где притаилась опасность, где прошла добыча, где можно найти воду. Хрыч ругался, бил ложкой по пальцам, но продолжал учить с каким-то ожесточенным терпением.

— Смотри, — говорил он, приседая на корточки и указывая на едва заметный отпечаток в мягкой земле. — Это след зайца-переростка. Видишь, когти отпечатались? Он здесь кормился, совсем недавно. Если пойдем по следу, может, догоним.

— А почему ты решил, что это заяц, а не кто-то другой? — недоумевал Павел, вглядываясь в непонятные вмятины.

— А ты понюхай, — усмехался Хрыч. — Заяц пахнет по-своему. Травами и страхом. А волк — кровью и злобой. Лес — это книга, Повел. Самая толстая книга в мире. И если ты не умеешь ее читать, ты умрешь. Быстро и глупо.

Павел нюхал землю, но ничего, кроме запаха сырости и прелых листьев, не чувствовал. И это приводило его в отчаяние. Ему казалось, что он никогда не научится понимать этот чужой, враждебный мир.

Проходили дни, складываясь в недели. Павел привык к режиму, к постоянному недосыпу, к боли в натруженных мышцах. Он начал различать некоторые слова на артанском, мог объясниться с Хрычом на бытовом уровне, хотя правильное произношение все еще давалось с трудом. Но магия — магия по-прежнему не поддавалась.

— Не расстраивайся, — утешал его Хрыч, видя, как ученик мрачнеет с каждой неудачей. — У всех по-разному. Кто-то зажигает огонь в первый же день, а кто-то годами учится. Главное — не бросать. Магия, она как женщина: любит настойчивых.

— Откуда ты знаешь про женщин? — мрачно шутил Павел. — Ты же гоблин.

— А гоблины, по-твоему, откуда берутся? — возмущался Хрыч. — Из капусты, что ли? У нас тоже есть свои самки. Только они злые, как краулеры. Я потому и в лесу живу один — от них сбежал.

Павел впервые за долгое время рассмеялся. Искренне, от души, забыв о своих проблемах. Хрыч, довольный произведенным эффектом, довольно заулыбался своей щербатой улыбкой.

— То-то же, — сказал он. — А то все нос вешаешь. Жизнь она, Повел, она разная бывает. И плохая, и хорошая. Но пока ты смеешься — ты живешь. Запомни это.

На двадцать третий день — Павел сбился со счета, но Хрыч уверенно сказал, что прошло именно столько — случилось то, что изменило все.

Утро выдалось хмурым и дождливым. Они сидели перед мокрым кострищем, и Павел в сотый раз безуспешно пытался разжечь огонь. Хрыч ушел проверять силки, оставив ученика одного с привычным заданием: «Разожги костер. Сам. Без огнива». Павел сидел на корточках, смотрел на мокрые, отвратительные ветки, которые никак не хотели загораться, и чувствовал, как внутри закипает что-то темное и горячее. Он злился. Злился на Хрыча за его бесконечные, изматывающие уроки, на лес за его сырость и враждебность, на себя за собственную никчемность, на этот дурацкий мир, который вышвырнул его, как ненужный мусор, заставив начинать жизнь с нуля в компании вонючего гоблина. Злился так, что в глазах темнело, а в висках начинало пульсировать.

— Да что ж ты такое! — заорал он, вскакивая и со всей силы пнув ни в чем не повинную кучу хвороста. — Гори ты огнем! Гори!

И ветки вспыхнули.

Ярким, жарким пламенем, без единой струйки дыма и без малейшего треска. Огонь взметнулся вверх, на мгновение став почти белым, а потом успокоился, загудел ровно и сильно, облизывая сухие ветки, которые секунду назад были мокрыми и безжизненными.

Павел замер, не веря своим глазам. Он только что пнул костер, а не колдовал над ним. Неужели?..

Из леса выскочил запыхавшийся Хрыч — видимо, почуял неладное или просто услышал его крик. Увидев ровно горящий костер, а потом лицо Павла, застывшее в изумлении, гоблин замер на мгновение, а потом подскочил как ужаленный и запрыгал вокруг, размахивая руками и смеясь своим скрипучим смехом:

— Получилось! Я знал! Я чувствовал! Повел, ты молодец! А ну-ка, покажи еще! Погаси и зажги снова!

— Я... я не знаю как, — растерянно сказал Павел, все еще глядя на огонь. — Я просто разозлился. Очень сильно. И пнул ветки.

— Пнул? — Хрыч на мгновение задумался, потом снова засиял. — А, неважно! Злость — хороший ключ! Для начала сойдет. Очень даже сойдет! Потом научишься и любовь использовать. И радость. И страх. Но для начала — злость. Она всегда под рукой, всегда острая, всегда готовая выплеснуться. Главное — направить ее в нужное русло.

Павел смотрел на огонь, и в груди разливалось странное, давно забытое тепло, не имеющее никакого отношения к пламени костра. Он сделал это. Он, Павел Веснин, менеджер средней руки, неспособный даже гвоздь забить ровно, только что сотворил настоящее чудо. Чудо, которое в его старом мире назвали бы выдумкой, галлюцинацией, игрой воображения. Но здесь, в Артане, это было реальностью. Самой что ни на есть настоящей реальностью.

В тот вечер Хрыч впервые назвал его не «чужеземцем», не «Повел-который-ничего-не-умеет», а «учеником». И даже достал из своих скудных запасов самый драгоценный продукт — целый кусок вяленого мяса, чтобы отпраздновать событие. Они сидели у костра, жевали жесткое, как подошва, мясо, и Хрыч, довольно жмурясь, философствовал:

— С этого все начинается, Повел. С первого огня, зажженного не руками, а душой. А потом — смотришь, и человеком становишься. Настоящим. Таким, каким тебя задумал этот мир.

— А кем задумал меня твой мир? — спросил Павел, глядя на пляшущие языки пламени.

— Не знаю, — честно признался гоблин. — Это тебе самому предстоит узнать. Но одно я знаю точно: просто так Ветры Судьбы никого не переносят. Значит, ты здесь зачем-то нужен. Для чего-то важного. Искра в тебе неспроста. Мы, гоблины, это чувствуем. Ты не простой человек, Повел. Ты — Избранный.

Павел усмехнулся. Слово «избранный» в его мире было заезженным штампом из дешевых фантастических романов. Но здесь, в этом лесу, под светящимися кронами деревьев, оно звучало иначе. Весомо. Почти пугающе.

В последующие дни Хрыч удвоил усилия. Теперь, помимо языка и выживания, они начали заниматься магией всерьез. Павел учился контролировать свой гнев, не выплескивать его слепо, а направлять в нужное русло. Он зажигал костры, подогревал воду в глиняных горшках, даже пару раз смог создать маленький светящийся шарик, который освещал нору не хуже масляной лампы. Хрыч показывал ему простейшие заклинания — как защитить себя от холода, как сделать воду чище, как притупить боль от раны. Павел впитывал все как губка, чувствуя, как с каждым днем сила внутри него становится все ощутимее.

Но учитель был неумолим.

— Мало, — ворчал он, глядя на очередное достижение ученика. — Мало. Искра есть, но она слабая, нестабильная. Как огонек на ветру. Нужно ее раздуть, укрепить. Для этого нужна практика. Много практики. И нужна вера. Ты все еще сомневаешься, Повел. Я вижу. Веришь в себя, но не до конца. А магия не терпит сомнений. Она требует абсолютной уверенности.

Павел слушал и кивал. Он знал, что учитель прав. Где-то глубоко внутри, под слоем новой, обретенной здесь уверенности, все еще жил тот самый Павел Веснин — серый, забитый, уставший от жизни менеджер, который не верил ни в себя, ни в чудо. И этот внутренний голос нужно было если не убить, то хотя бы заставить замолчать. Навсегда.

Однажды, после очередного занятия, Хрыч сказал ему:

— Знаешь, Повел, а ведь ты изменился. Сильно изменился. Когда я нашел тебя в лесу, ты был как мокрый цыпленок — жалкий, испуганный, потерянный. А сейчас... сейчас в тебе появился стержень. Ты научился злиться. Научился бороться. Научился не сдаваться. Это главное.

— А чего ради бороться? — спросил Павел. — Ради чего?

— Ради жизни, — просто ответил гоблин. — Ради того, чтобы увидеть завтрашний день. Ради того, чтобы найти свое место в этом мире. Ради тех, кого полюбишь. Поверь, однажды ты поймешь, ради чего. И тогда твоя магия станет в сто раз сильнее.

Павел задумался. Ради чего он борется? Пока что — просто чтобы выжить. Чтобы не умереть голодной смертью, не быть съеденным краулером, не замерзнуть ночью в лесу. Но Хрыч прав — этого мало. Должно быть что-то еще. Что-то, что придает смысл этому существованию. И он надеялся, что однажды найдет это.

Шли недели. Павел учился, Хрыч учил. Лес постепенно переставал быть враждебным и становился просто большим, сложным, но познаваемым миром. Павел начал различать голоса птиц, понимать, о чем шепчутся деревья, чувствовать настроение зверей. Искра внутри него разгоралась все ярче, и вместе с ней росла уверенность в том, что он сможет выжить. Сможет стать своим в этом странном, прекрасном и смертельно опасном мире. Главное — не останавливаться и верить.

А по ночам, засыпая под ворчание Хрыча, он все чаще ловил себя на мысли, что этот мир, такой чужой и страшный поначалу, начинает казаться ему почти родным. И мысль о возвращении на Землю уже не вызывала той острой тоски, что раньше. Наверное, это и называется — обрести новый дом.

Глава 3. Те, кто ждут в темноте.

— Запомни, Повел, первое правило выживания в этом лесу, — Хрыч точил нож у входа в нору, лениво поглядывая на утренний туман, стелющийся между деревьями. Его движения были отточенными, почти медитативными — камень скользил по лезвию с равномерным, успокаивающим звуком. — Ты здесь не главный. Ты здесь даже не гость. Ты здесь — еда. Для краулеров, для серов, для ползунов, для бурашей, если повезет. Лес — это огромная пасть, и она всегда голодна. Запомни это, и, может быть, проживешь дольше, чем те, кто забывает.