Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 2)

Павел дернулся и едва не схватился за кинжал — инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Из-за огромного папоротника, чьи листья были размером с человеческий рост, вышел... гоблин. Самый настоящий, классический, точно сошедший со страниц фэнтези-романов. Ростом по плечо Павлу, худой, жилистый, с острой мордой, поросшей редкой рыжеватой щетиной, и огромными ушами, которые шевелились независимо друг от друга, словно локаторы. Глаза у него были желтые, с вертикальным зрачком, как у кошки, и смотрели они цепко, внимательно, но без враждебности — скорее с любопытством ученого, нашедшего редкий экземпляр.

— Хрычем меня кличут, — представилось существо, ухмыльнувшись щербатым ртом. — А тебя как звать-величать, чужак?

— П-Павел, — выдавил тот, все еще пытаясь осознать реальность происходящего.

— Повел? — Гоблин склонил голову набок, пробуя имя на вкус. — Странное имя. Никогда такого не слыхал. Ты из каких земель будешь? С побережья? С гор?

— Я... я не знаю, — честно признался Павел, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. — Я, кажется, потерялся.

— Потерялся, — хмыкнул Хрыч. — Это ты верно подметил. Потерялся ты знатно. Вставай давай, коли можешь. Краулеры ночью выходят, а от них у меня только одна защита — быстрые ноги и острый нож. А ноги у меня, сам видишь, короткие.

— Какие краулеры? — Павел все-таки поднялся, пошатываясь и хватаясь за ствол ближайшего дерева. Кора под пальцами была теплой и слегка вибрировала, будто дерево дышало, чувствуя его прикосновение. — Где я? Что это за место?

— В Артане, — терпеливо, как несмышленому ребенку, объяснил гоблин. — В Оскольном Лесу. Великие Ветры Судьбы занесли тебя сюда, если судить по запаху. От тебя пахнет другим миром. Железом и пустотой. Я таких уже встречал. Давно, правда.

— Другим миром? — Павел чувствовал, как реальность ускользает от него, как песок сквозь пальцы. — Ветры Судьбы? Что за чушь?

— Не чушь, — обиделся Хрыч. — Ты здесь, я здесь, лес вокруг. Какая же это чушь? Солнце садится, скоро стемнеет. В ночном лесу ты долго не проживешь, даже с моей помощью. Пойдем, по дороге расскажу.

Павлу отчаянно хотелось возразить, потребовать объяснений, разбудить себя щипком или ударом головы о дерево. Но вместо этого он, словно загипнотизированный, послушно пошел за странным существом. Ноги сами несли его сквозь светящийся лес, мимо деревьев с серебряной корой, мимо грибов размером с табуретку, мимо цветов, которые при их приближении закрывали лепестки, словно стесняясь. Гоблин двигался быстро и бесшумно, ловко лавируя между корнями и валунами, а Павел едва поспевал за ним, то и дело спотыкаясь.

Путь оказался недолгим. Вскоре они добрались до норы, скрытой в склоне холма под корнями огромного дуба. Вход был так искусно замаскирован колючими кустами, что заметить его мог только опытный глаз. Внутри оказалось тесно, но уютно: маленький очаг, в котором весело потрескивал огонь, нары, застеленные шкурами, полки с сушеными травами и грибами, несколько глиняных горшков и самодельных ножей.

— Садись, — Хрыч указал на шкуры. — Есть будешь?

Только сейчас Павел осознал, что зверски голоден. Желудок свело голодной судорогой, и он судорожно кивнул. Гоблин протянул ему кусок вяленого мяса, жесткого, как подошва, и глиняную кружку с водой. Павел ел и пил жадно, чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему.

Хрыч уселся напротив, подбросил веток в огонь и уставился на Павла с нескрываемым любопытством. В свете пламени его глаза казались еще более желтыми, почти светящимися.

— Ну, рассказывай, — потребовал он. — Откуда ты такой взялся? Я чую в тебе магию, чужеземец. Слабую, неразбуженную, но она есть. И одет ты чудно. Не по-нашему, не по-эльфийски, не по-гномьи.

И Павел рассказал. Все. Про свой серый, унылый мир, про душные маршрутки и бессмысленную работу, про вечер, странный запах и провал в небытие. Говорил сбивчиво, захлебываясь словами, боясь, что его прервут или сочтут сумасшедшим.

Хрыч слушал молча, лишь изредка кивая и шевеля ушами. Когда Павел закончил, гоблин долго сидел неподвижно, глядя на огонь, а потом заговорил:

— Другой мир, значит. Бывает. Редко, но бывает. Я за свою долгую жизнь много чего повидал. И таких, как ты, встречал. Двоих. Один давно был, еще в молодости. Прожил здесь лет десять, потом ушел к людям, женился, детей завел. А второй... второй не выжил. Слишком уж городским был, к лесу не привык. Краулеры его сожрали.

Павел поежился.

— А... а ты научишь меня? — с надеждой спросил он. — Выжить здесь?

Хрыч посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулся, обнажив щербатые зубы:

— А почему бы и нет? Мне одному скучно. А ты вроде неглупый, хоть и городской. Научу. Но учти, ученик: я строгий. За ошибки буду бить. Бить больно. И если сдрейфишь, сбежишь — пеняй на себя. В лесу одному не выжить.

— Я не сбегу, — твердо сказал Павел. — Обещаю.

— Ну-ну, — хмыкнул гоблин. — Посмотрим. А пока спи. Завтра рано вставать, начинать учиться жить по-новому. И запомни первое правило, Повел: в этом мире нет места жалости к себе. Здесь или ты, или тебя. Выбирай.

Павел закутался в вонючие, но удивительно теплые шкуры и закрыл глаза. Странно, но в этой тесной, пропахшей сыростью и травами норе, в этом чужом, пугающем мире, он впервые за долгое время почувствовал себя почти в безопасности. Рядом сопел странный гоблин, ставший его неожиданным спасителем, где-то вдалеке ухал ночной зверь, а в животе приятно разливалось тепло от съеденного мяса. Это было начало. Начало его новой, немыслимой жизни в Артане.

Глава 2. Искра из злости

Первые недели в норе Хрыча стали для Павла настоящим испытанием, сравнимым разве что с погружением в ледяную воду. Если первая ночь прошла в блаженном забытьи утомленного организма, то утро встретило его суровой реальностью во всей ее неприглядной красе. Нора, казавшаяся вечером почти уютной, при свете дня предстала тесной землянкой, вырытой в склоне холма и состоящей из трех крошечных «комнат», если можно так назвать закутки, отделенные друг от друга шкурами. Пахло здесь сыростью, плесенью и еще чем-то кислым, что Павел предпочитал не идентифицировать. Спал он на куче старой соломы, накрывшись рваным одеялом из шкур, от которого несло псиной так, что поначалу его подташнивало. Просыпался от холода и голода, а засыпал от изнеможения, потому что каждый день, с рассвета до заката, был заполнен бесконечной, изнурительной учебой.

— Вставай, сонная тетеря! — орал Хрыч, сдергивая с Павла одеяло чуть ли не затемно. — Солнце уже лес целует, а ты дрыхнешь, как сурок! Пока ты спишь, твоя еда убегает на своих двоих, а враги точат зубы о твои кости! Вставай, Повел, время не ждет!

Первым и самым сложным уроком стал язык Артаны. Он оказался гортанным, сложным, с кучей тонов, где одно и то же слово, произнесенное с разной интонацией, могло означать «друг», «еда» или «сдохни». Павел путал окончания, коверкал произношение, и Хрыч за ошибки бил его по пальцам деревянной ложкой — больно, со свистом, не жалея. Руки ученика постоянно были красными и опухшими, но гоблин оставался неумолим.

— Не «таак», а «т'акх»! — орал он, размахивая ложкой, как дирижер палочкой. — Горлом дави звук! Ты не баба на базаре, ты мужчина! Дави!

— Т'акх, — послушно повторял Павел, потирая ушибленные пальцы и чувствуя, как от постоянного напряжения начинает болеть горло.

— Лучше, — неохотно кивал Хрыч. — Но все равно хреново. Еще раз. И запомни: в лесу неправильно скажешь слово — и можешь не проснуться. Твари понимают нашу речь, а некоторые даже приманиваются на определенные звуки. Так что учись, пока цел.

Но язык был только полбеды. Самым невероятным и непостижимым оказалось то, что Хрыч называл «искрой». Гоблин утверждал, что в каждом, кто приходит из других миров, остается частица энергии перехода — та самая искра, которую можно развить в настоящий магический дар. И Павел, по его словам, этой искрой обладал.

Каждый вечер, после изнурительных дневных занятий, Хрыч усаживал его перед кучкой хвороста, сложенной во дворе норы, и приказывал:

— Зажги.

Павел смотрел на сухие ветки, представлял огонь, мысленно рисовал его, шептал слова, которые велел повторять учитель, злился, просил, уговаривал, даже молился непонятно кому — но хворост оставался холодным и мертвым. Проходил час, другой, а пламя так и не появлялось.

— Нет в тебе веры, — вздыхал Хрыч, глядя на очередную неудачу ученика. — Магия — это уверенность, Повел. Ты должен знать, что огонь загорится, так же твердо, как знаешь, что завтра солнце встанет. А ты сомневаешься. Я вижу по глазам — ты думаешь: «А вдруг не получится?» Вот и не получается.

— Я не маг, — огрызался Павел в отчаянии, сжимая кулаки до хруста. — Я менеджер. Я умею составлять отчеты и рисовать графики продаж. Огнемет умею включать, это да, в одной игре... Но огонь из пальцев — это не ко мне.

— Не из пальцев, — терпеливо, в сотый раз поправлял Хрыч. — Изнутри. Там, где злость живет. Или любовь. Или страх. Найди в себе чувство, самое сильное, и выплесни его наружу. Тогда получится. Магия — это не фокусы, это сама твоя суть, твоя душа, облеченная в форму.

Ночами, когда Хрыч засыпал, Павел лежал на своей вонючей подстилке и смотрел в темный потолок норы. Мысли его метались между двумя мирами. Он вспоминал свою старую жизнь — такую серую и унылую, но такую понятную и безопасную. Там были правила, законы, предсказуемость. Здесь не было ничего, кроме бесконечного леса, полного смертельных опасностей, и странного, ворчливого, но, кажется, доброго гоблина, который взялся учить его выживать. Иногда Павла охватывала такая тоска по дому, что хотелось выть в голос. Он представлял лицо матери, ее руки, пирожки с капустой, которые она пекла по воскресеньям. Представлял Колю, своего единственного друга, с которым они пили пиво по пятницам и жаловались на жизнь. Представлял свою маленькую, убогую квартирку, где каждая вещь была на своем месте. И понимал, что, скорее всего, никогда этого больше не увидит. Эта мысль обжигала ледяной пустотой внутри, но Хрыч был прав в одном: жалость к себе здесь была непозволительной роскошью.