Иван Поддубный – Ветра судьбы. Артана (страница 1)
Иван Поддубный
Ветра судьбы. Артана
Пролог. Час, который стал вечностью.
У каждого человека есть свой личный ад. У Павла Веснина он назывался «пятница, восемнадцать сорок восемь, маршрутное такси номер сорок семь». Он повторял это про себя как мантру, как название болезни, от которой нет лекарства, — только терпеть, только ждать, когда закончится. Восемнадцать сорок восемь — время, когда рабочий день официально завершен, но ты все еще в пути. Когда ты уже не на работе, но еще не дома. Подвешенное состояние между жизнью и жизнью, серая зона, в которой не было ни радости, ни покоя, только выматывающая, липкая усталость, въевшаяся в кости.
Душный салон «Газели» пропах бензином и чужим потом — сладковатым, приторным, смешанным с дешевыми дезодорантами, которые не маскировали, а лишь подчеркивали запах человеческого тела в этой передвижной душегубке. Каждый вдох приходилось делать через раз, задерживая дыхание, чтобы не задохнуться. Кондиционер, который обещали при покупке автобуса, так и остался маркетинговой сказкой — наравне с повышением зарплаты и светлым будущим, которое рисовали на собраниях, развешивая яркие графики роста продаж, не имеющие ничего общего с реальностью. Графики эти были красивыми — разноцветные стрелки уверенно ползли вверх, в то время как в реальности все ползло куда-то совсем в другую сторону: здоровье, деньги, желание жить.
Павел стоял в проходе, вжавшись лицом в чью-то кожаную куртку, пахнущую дешевым табаком и, кажется, вчерашним перегаром. Владелец куртки — лысеющий мужик с красным затылком, на котором блестели капельки пота, — ритмично покачивался в такт движению и даже, кажется, дремал стоя. Павел завидовал ему черной завистью. Этот мужик умел отключаться, умел не замечать. Павел не умел. Он пытался не дышать, считая про себя до ста, потом до двухсот, гипнотизируя взглядом затылок водителя. Водитель — молодой парень с наушником в ухе — периодически подпевал чему-то невнятному и крутил баранку с таким видом, будто участвовал в ралли, а не вез уставших людей по убитой дороге.
Пол под ногами вибрировал, передавая дрожь от каждой выбоины прямо в позвоночник. Павел чувствовал каждый стык асфальта, каждую яму, каждую трещину — как удар током, как напоминание о том, что он жив. Потому что только живой может так уставать. Только живой может так ненавидеть пятницу, восемнадцать сорок восемь и маршрутное такси номер сорок семь. Мертвым все равно.
В наушниках унылый голос ведущего подкаста вещал о том, как правильно инвестировать в криптовалюту, чтобы к тридцати годам выйти на пассивный доход и забыть о наемном труде. Голос был бодрым, уверенным, он сыпал терминами, которые Павел слышал уже сотню раз: «биткоин», «блокчейн», «диверсификация рисков». Павлу было двадцать пять. Никакого пассивного дохода у него не было и не предвиделось. Была съемная однушка в спальном районе, где стены были такими тонкими, что он слышал храп соседа и интимные подробности жизни семейной пары этажом выше. Был кредит за ноутбук, который уже морально устарел, хотя Павел еще не выплатил за него половину. И был начальник, который считал, что фраза «нужно работать, а не ныть» является исчерпывающим руководством к действию и вершиной ораторского искусства. Начальник этот, Игорь Сергеевич, носил дорогие часы и каждый понедельник проводил летучки, на которых разбирал ошибки подчиненных с таким смаком, будто это было его любимым хобби.
Маршрутка вильнула, объезжая яму, Павел больно ударился бедром о поручень и мысленно выругался. Длинно, грязно, с чувством. Он представил свою жизнь как график — ровную, бесконечную линию без взлетов и падений. Работа — дом. Дом — работа. Пиво по пятницам с таким же уставшим Коляном, который работал в соседнем отделе и так же ненавидел Игоря Сергеевича. Они сидели в баре, пили разливное, обсуждали начальника, коллег, новости, но на самом деле говорили только об одном: как же все надоело. Сельдь под шубой на Новый год, которую он покупал в кулинарии, потому что лень было делать самому, да и незачем — все равно один. Один телевизор, один бутерброд, один бой курантов. Иногда, очень редко, девушки, которые появлялись в его жизни на пару недель и исчезали после третьего свидания. «С тобой скучно», — говорили они, и Павел не обижался, потому что знал: это правда. Он слишком уставал, чтобы притворяться веселым и остроумным. Слишком уставал, чтобы кого-то завоевывать. Слишком уставал, чтобы жить по-настоящему.
На остановке «Улица Строителей» он вышел, жадно глотнул относительно свежего воздуха, в котором все равно чувствовалась гарь от проезжающих машин, и поправил сползший рюкзак. До дома — пять минут пешком. Пять минут тишины, отделяющих его от заслуженного отдыха под телевизор, где кто-то будет решать вымышленные проблемы, чтобы он забыл о своих. Он уже предвкушал, как снимет надоевшие ботинки, как нальет себе чаю, как включит сериал про полицейских, которые всегда ловят преступников за сорок минут с учетом рекламы.
Проходя мимо арки старого дома — серой, обшарпанной, с облупившейся штукатуркой, из-под которой торчала дранка, похожая на ребра доисторического животного, — он почувствовал странный запах. Сначала он подумал, что пахнет грозой: так пахнет озон, когда в воздухе скапливается статическое электричество перед разрядом. Воздух стал каким-то плотным, тягучим, его можно было пить, как кисель. Но небо было чистым, июньским, еще совсем светлым, без намека на тучу. Ни облачка. Только закатное солнце, золотящее верхушки деревьев в соседнем дворе.
А потом мир дрогнул.
Это нельзя было описать словами «закружилась голова» или «потемнело в глазах». Это было глубже. Реальность пошла рябью, как пленка в старом кинопроекторе, когда лента рвется и на экране мелькает белый шум, а потом и вовсе ничего не остается, кроме слепящего света. Стены дома расплылись, асфальт под ногами исчез, превратившись в серую, вязкую мглу, которая засасывала, как трясина, как болото, как дурной сон, от которого невозможно проснуться. Павел хотел закричать, позвать на помощь, но звук застрял в горле, превратившись в жалкий хрип. Тело перестало слушаться, ноги подкосились, и он начал падать в эту серую бездну, чувствуя, как его выворачивает наизнанку, как время и пространство скручиваются в спираль, как все, что он знал, перестает существовать.
Последней мыслью перед тем, как провалиться в небытие, была удивительно будничная и глупая: «А пиво я так и не купил. И маме забыл позвонить... Она же будет волноваться. Черт...»
А потом была только пустота.
Глава 1. Чужак в зелёном сумраке.
Сознание возвращалось медленно, тягуче, словно сквозь толщу меда. Оно не включалось разом, а собиралось по крупицам, по осколкам ощущений, которые предстояло сложить в цельную картину. Первым вернулся слух — и сразу же обрушился на Павла какофонией неведомых звуков. Где-то высоко, над головой, заливались птицы, но их пение было чужим, незнакомым: не привычное воробьиное чириканье, а переливчатые трели, похожие на игру флейты, и низкое, гортанное уханье, от которого, казалось, вибрировала сама земля. Этот звук напоминал бой огромного барабана, только живее, органичнее — так мог дышать сам лес.
Следом пришли запахи. И это был шок похлеще звуков. Вместо привычной вони выхлопных газов, нагретого асфальта и пыли Павел вдохнул густой, пряный аромат прелой листвы, влажной земли и грибницы. К этому примешивалось что-то дурманящее, похожее на смесь мяты, полыни и неизвестных трав, отчего слегка кружилась голова. Это был запах леса — но не того чахлого лесопарка, куда он выезжал с коллегами на шашлыки, а дикого, первобытного, где человек — лишь незваный гость.
Павел с трудом разлепил веки.
Над ним нависал полог леса, такого, какой не мог присниться и в самом фантастическом сне. Деревья уходили в небо на сотню метров, их стволы в обхвате напоминали небольшие автомобили. Кора была не коричневой и не серой, а серебристой, с голубоватым отливом, и на ней, словно праздничная иллюминация, росли светящиеся лишайники, источающие мягкое, зеленоватое свечение. Листья дрожали сами по себе, без всякого ветра, испуская слабый свет, точно огромные светлячки.
Павел сел, и его тут же повело в сторону. Голова гудела, как после отравления, а внутри, в груди, образовалась звенящая пустота. Тело слушалось плохо, руки и ноги казались ватными, чужими. Он опустил взгляд и застыл, не в силах поверить увиденному.
На нем не было его стареньких, протертых до дыр джинсов и любимой толстовки с уставшим котом. Вместо них — грубая, колючая льняная рубаха, пахнущая потом и травами, кожаный жилет с металлическими заклепками и штаны из плотной, ворсистой ткани, похожей на войлок. На ногах — неудобные башмаки из цельного куска кожи, зашнурованные сыромятными ремешками. А на поясе, на кожаном ремне, висел настоящий кинжал в деревянных ножнах, покрытых искусной резьбой.
— Абзац, — выдохнул Павел севшим, чужим голосом. — Полный абзац.
— Не советую вставать, чужеземец, — раздался откуда-то сбоку скрипучий голос, похожий на скрип несмазанной телеги. — С непривычки миры кружат голову похлеще хмельного меда. Полежи еще.