Иван Петров – Трапеза для полуночника (страница 4)
Она почти доехала до дома, когда заметила его.
На обочине, прямо напротив ее подъездной дорожки, стоял мужчина. Он был одет в поношенный охотничий жилет и клетчатую рубашку, на голове — кепка с длинным козырьком. В руках он держал что-то, похожее на термос. Когда Элис свернула на свою дорожку, он поднял руку в приветствии, но не улыбнулся. Просто смотрел, как она паркуется, выходит из машины, достает из салона мясо.
— Добрый день, — сказал он, когда Элис поравнялась с ним. Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь. — Вы, видать, та самая.
— Та самая, — подтвердила Элис. Она старалась, чтобы голос звучал дружелюбно, но внутри все сжималось. — Элис Харроу.
— Гарри Флетчер. — Он протянул руку. Ладонь у него была сухая, горячая и очень твердая. — Я через дорогу живу. Видел, как вы вчера приехали.
— Приятно познакомиться, мистер Флетчер.
— Просто Гарри. — Он кивнул на сверток у нее в руках. — У Беккера были? Он дал вам мяса?
— Да. Сказал, традиция такая.
Гарри хмыкнул. В его глазах — водянисто-голубых, с красными прожилками — мелькнуло что-то, похожее на беспокойство.
— Билл мужик хороший, — сказал он. — Но он слишком много болтает для местного. Скажите, мисс Харроу, а ночью вы не слышали ничего странного?
Вопрос повис в воздухе. Элис почувствовала, как затылок покрывается холодным потом.
— Странного? — переспросила она.
— Ну, звуки там. Из-под дома. — Гарри почесал затылок. — В старых домах это бывает. Трубы, мыши, оседает грунт. Я просто к тому, что если что-то услышите — не пугайтесь. И, э-э-э… не лезьте туда.
— Куда — туда?
Гарри посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на ее дом, на окна, на дверь.
— Под дом, — сказал он наконец. — У этого дома подвал старый. Еще с тех времен, когда здесь шахта была. Люди говорят, там ходы есть. Никто их не заделывал, просто засыпали кое-как. Грунт сыплется, вот и шумит. Вы просто не обращайте внимания.
Он поправил кепку и, не прощаясь, пошел через дорогу к своему дому — такому же старому, как и ее, но с аккуратно подстриженными кустами перед крыльцом.
Элис смотрела ему вслед. Ей хотелось окликнуть его, спросить про лаз в кладовой, про запах хлеба, про тарелку с рыбой, которая появилась из ниоткуда. Но она не сделала этого. Потому что Беккер сказал:
Она зашла в дом, заперла дверь и прислонилась к ней спиной.
Мясо в свертке было тяжелым. Она развернула пергамент на кухне. Ребра были идеальными — толстый слой мяса, тонкие прожилки жира, цвет такой глубокий, что казалось, будто кусок светится изнутри. Элис провела пальцем по поверхности. Мясо было упругим, холодным, но под пальцами она чувствовала что-то еще — легкую, едва уловимую пульсацию.
Она отдернула руку.
— Нет, — сказала она вслух. — Только не это. Только не начинай.
Она сунула мясо в холодильник, захлопнула дверцу и отошла к окну. За окном было тихо. Гарри скрылся в своем доме. Лес стоял неподвижно, и в этом покое было что-то неестественное — будто он затаился, притворяясь, что его нет.
Элис посмотрела на часы. Было три часа дня. До ночи оставалось всего несколько часов.
Она решила, что нужно чем-то занять себя. Разобрать коробки. Позвонить риелтору. Приготовить нормальный ужин, чтобы перестать думать о еде, которая появляется сама собой.
Она проработала до вечера. Разобрала кухонную утварь, расставила кастрюли по шкафам, повесила на стену свои лучшие ножи — те, которые не доверила перевозчикам, а везла в отдельной сумке на заднем сиденье. Каждый из них был знакомым, удобным, и прикосновение к рукояткам успокаивало. Она нарезала овощи для супа, поставила вариться бульон. Обычные, домашние дела возвращали чувство контроля.
К семи часам стемнело. Элис зажгла свет на кухне и в гостиной, задернула шторы. Суп получился хорошим — простым, честным, без ресторанных изысков. Она съела тарелку, потом еще половник, запила чаем с имбирем.
Тело снова наливалось тяжестью. Сон подступал, мягкий, уютный, не требующий сопротивления. Элис помыла посуду, проверила замки на дверях и окнах. Дверь в кладовую была закрыта. Она подергала ручку — щеколда держалась крепко.
В спальне она разделась, натянула футболку и легла. Простыни были холодными, но тело быстро нагрело их. Элис закрыла глаза.
Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Сон был глубоким, без сновидений, и вынырнула она из него резко, как из холодной воды, с одним только чувством: она в доме не одна.
Элис открыла глаза. В спальне было темно. Луна не светила — небо затянуло тучами. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину.
Ничего.
Только ее собственное дыхание и стук сердца, слишком громкий в этой темноте.
Она уже решила, что ей показалось, когда звук повторился.
Тихий. Осторожный. Скрип половицы. Не в спальне. На кухне.
Элис села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Она нащупала на тумбочке телефон, включила экран. Свет резанул глаза, и она на секунду зажмурилась. 11:47.
Скрип повторился. Теперь ближе. Будто кто-то шел по коридору.
Она не взяла с собой нож. Ножи остались на кухне. В голову вдруг пришло нелепое:
Она встала. Пол под ногами был ледяным. Она сделала шаг к двери, потом другой. Высунулась в коридор.
Коридор был пуст. Темный, узкий, с закрытыми дверями по обе стороны. В конце, там, где начиналась кухня, горел свет.
Элис замерла. Она точно выключила свет на кухне перед тем, как лечь спать. Она помнила, как щелкнула выключателем, когда мыла последнюю тарелку.
Она пошла по коридору. Шаги заглушали ковровую дорожку, но ей казалось, что каждый ее шаг звучит как выстрел. Она дошла до угла, заглянула в кухню.
Свет горел. Яркий, верхний, заливающий комнату белым электрическим светом. На столе стояла кастрюля — та самая, в которой она варила суп. Крышка была снята и лежала рядом. Из кастрюли поднимался пар.
Элис подошла к столу. В кастрюле был суп. Ее суп. Она помнила, что оставила его в холодильнике — перелила в пластиковый контейнер и убрала на нижнюю полку. Но сейчас суп был в кастрюле, и он был горячим.
Она заглянула в кастрюлю. Суп выглядел точно так же, как днем: прозрачный бульон, кусочки моркови, сельдерея, ломтики картофеля. Но что-то было не так. Она присмотрелась.
В супе плавали гренки.
Она не делала гренок. У нее даже хлеба не было — она собиралась купить его завтра. Но в кастрюле плавали аккуратные, ровно поджаренные кубики белого хлеба, посыпанные чем-то зеленым. Петрушкой? Укропом?
Элис наклонилась ближе. Запах ударил в нос, и она узнала его. Тмин.
Она отшатнулась. Кастрюля качнулась, и суп плеснул через край, оставляя на белой столешнице темное, маслянистое пятно.
И в этот момент она услышала это снова.
Из кладовой.
Элис развернулась. Дверь в кладовую была открыта. Не приоткрыта, а распахнута настежь, как распахивают дверь, когда ждут гостя. Из темноты кладовой тянуло холодом и тем самым запахом — свежим хлебом, тмином, анисом.
Она сделала шаг к двери. Потом другой.
Луч света из кухни падал на порог кладовой, но дальше, за порогом, свет словно упирался в стену. Не в стену — в плотную, живую тьму, которая не пропускала ни луча.
Чавканье прекратилось. Наступила тишина. Такая полная, что Элис слышала, как кровь пульсирует в висках.
Она протянула руку к выключателю. Выключатель был внутри кладовой, справа от двери. Ей нужно было только шагнуть внутрь и нажать.
Она шагнула.
Холод обнял ее, как мокрое одеяло. Пальцы нащупали пластик выключателя. Она нажала.
Свет не зажегся.
Но что-то внизу, в глубине, в той самой темноте, где вчера был лаз, зажглось само. Слабый, зеленоватый свет, мерцающий, как светлячки. И в этом свете она увидела ступени. Деревянные, грубые, уходящие вниз.
И на ступенях — следы. Босые, влажные, оставляющие темные отпечатки на старом дереве. Следы вели наверх. Из подвала.
Элис смотрела на следы, и ее дыхание сбивалось. Следы были маленькими. Женскими. Или детскими.
Она перевела взгляд на свои ноги. Босиком, на холодном полу кладовой.