Иван Петров – Трапеза для полуночника (страница 2)
Она снова открыла холодильник, но аппетита не было. Одна мысль о еде вызывала тошноту. Она взяла бутылку воды, сделала глоток. Вода была комнатной температуры, но на вкус — странной. Слегка сладковатой, с привкусом, который она не могла определить.
Элис вылила воду в раковину.
Она хотела уже идти в спальню, лечь, накрыться одеялом с головой и притвориться, что этой ночи не было, когда заметила это.
На кухонном столе стояла тарелка.
Тарелка была белой, тонкого фарфора, с едва заметной голубой каймой по краю. Элис не помнила, чтобы доставала такую тарелку. Она вообще не помнила, чтобы у нее была такая посуда. Она привезла из Бостона только самое необходимое: несколько кастрюль, сковородки, ножи и набор простой белой посуды из ИКЕА.
На тарелке лежала рыба.
Сибас, судя по форме и размеру, идеально запеченный, с золотистой корочкой, посыпанный крупной солью. Вокруг рыбы, как в дорогом ресторане, были разложены ломтики лимона, веточки розмарина и дольки чеснока, запеченные до прозрачности. От блюда шел пар. Оно было только что из печи.
Элис медленно подошла к столу. Она не отводила глаз от тарелки, будто та могла исчезнуть, если она моргнет.
Она не готовила этого.
Она точно знала, что не готовила. Она даже рыбу не покупала — в холодильнике не было ничего, кроме яиц и молока. В Силвер-Крик она приехала шесть дней назад и ни разу не была ни в одном магазине, потому что разбирала коробки и пыталась заставить себя не смотреть на телефон, где сотнями копились пропущенные звонки из «Северной Звезды».
Рыба пахла. Невероятно. Лимонная цедра, розмарин, чесночное масло — запах был настолько интенсивным, настолько
Она протянула руку. Пальцы коснулись тарелки. Фарфор был горячим.
— Нет, — прошептала она. — Нет, этого не может быть.
Она огляделась. Кухня была пуста. Дверь в кладовую была закрыта. Окна заперты изнутри. В доме, кроме нее, никого не было. Она проверила каждую комнату, когда въехала. Она проверила чердак. Она проверила все замки.
Она посмотрела на рыбу. В боку рыбы, там, где должна быть тонкая полоска кожи, отделяющая филе от хребта, торчал маленький листок бумаги. Элис наклонилась. Это был не листок. Это был свернутый в трубочку чек, какой выдают в супермаркетах. Она вытащила его дрожащими пальцами, развернула.
На чеке было напечатано:
Ниже, уже от руки, шариковой ручкой, кто-то дописал:
Почерк был старомодным, с завитушками, но твердым. Элис перечитала записку три раза. В груди нарастала странная, иррациональная злость — та самая злость, которая помогала ей выживать в ресторанной кухне, когда заказов было на сотню персон, а двое поваров не вышли на смену.
Она схватила тарелку, подошла к мусорному ведру и уже занесла руку, чтобы выбросить рыбу вместе с запиской.
И остановилась.
Запах ударил в ноздри с новой силой. Рыба была идеальной. Она знала это, даже не пробуя. Кожа прожарена так, что хрустит, но мясо внутри осталось сочным. Лимон выбран правильно — с тонкой кожурой, не горький. Розмарин свежий, не пересушенный.
Она медленно опустила тарелку обратно на стол.
Логично. Вполне логично. Кроме одного: она не слышала, чтобы кто-то входил. Она не слышала шагов. Не слышала, как открывается дверь. И дверь, черт возьми, была заперта изнутри на задвижку, которую невозможно открыть снаружи.
Элис села на стул. Она смотрела на рыбу. Голод, который она игнорировала последние шесть дней, вдруг проснулся, свернулся тугим узлом где-то под ребрами, заурчал. Она не ела нормальной еды с тех пор, как приехала. Только сухие завтраки и бутерброды. Организм требовал белка, жира, соли — всего того, что было на этой тарелке.
Она взяла вилку. Коснулась кожи рыбы. Та хрустнула, лопаясь, и изнутри вырвалось облако пара, пахнущего травами и морем.
— Глупости, — сказала Элис вслух.
Она отрезала кусочек филе. Белое, слоистое, идеальной прожарки. Отправила в рот.
Вкус взорвался на языке. Соль, лимон, травы, и под всем этим — чистая, сладкая плоть рыбы, которую выловили, наверное, сегодня утром. Это было лучшее, что она ела за последние годы. Лучше, чем в любом бостонском ресторане. Лучше, чем она сама когда-либо готовила.
Она съела еще кусок. Потом еще.
Рыба таяла во рту, и вместе с ней таяло напряжение, которое сжимало ее затылок последние полгода. Элис ела быстро, жадно, почти неприлично, не чувствуя ни стыда, ни страха. Она съела всю рыбу, до последнего позвонка. Съела ломтики лимона, хотя кожура должна была горчить, но она была сладкой. Съела розмарин, который жевался как нежная зелень. Выпила сок, оставшийся на тарелке.
Когда она закончила, тарелка была абсолютно чистой, будто ее вылизали.
Элис откинулась на спинку стула. Впервые за шесть дней ее тело было расслаблено. Тяжесть в желудке была приятной, уютной. Она чувствовала, как тепло разливается по конечностям, как веки становятся тяжелыми.
Она посмотрела на пустую тарелку. Записка с прилавка все еще лежала рядом. Элис взяла ее, перечитала еще раз.
Она усмехнулась. Сон действительно наваливался с неодолимой силой. Она даже не помнила, как встала из-за стола, как дошла до спальни. Она помнила только, что упала на кровать, даже не раздеваясь, и провалилась в черную, без сновидений, тьму.
Перед тем, как сознание окончательно отключилось, ей показалось, что из кладовой снова донесся звук. Тот самый. Влажный, ритмичный.
Но ей уже было все равно. Ей было тепло. Сыто. И впервые за долгое время — спокойно.
Она не видела, как в кухне, на пустой тарелке, начала собираться влага. Маленькие капельки выступили на фарфоре, слились в тонкую пленку, а потом, подчиняясь неведомой силе, начали складываться в буквы. На белой поверхности проступила надпись, которую утром уже никто не смог бы прочитать:
А в лесу за окном, там, где начиналась тьма, кто-то или что-то вздохнуло. Глубоко. С облегчением. Как человек, который наконец сел за накрытый стол после долгого голода.
Элис проснулась от света.
Он был незнакомым — не тот утренний, молочный свет Бостона, который пробивался сквозь жалюзи ее квартиры на Бэкон-стрит, а какой-то желтый, плотный, с привкусом меди. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и не понимала, где находится. Секунда. Другая. Потолок из старых, покрытых морилкой досок. Следы от протечки в углу. Люстра на цепочке с плафонами в виде подсвечников.
Силвер-Крик. Дом на Олд-Милл-роуд. Шестой, уже седьмой день.
Она приподнялась на локте. Солнце стояло высоко — судя по всему, время перевалило за полдень. Элис не могла вспомнить, когда в последний раз спала так долго. Даже в лучшие времена, до того как руки начали трястись, она просыпалась не позже восьми. Организм повара приучен вставать затемно.
Она села на кровати и тут же почувствовала странную легкость. Не ту болезненную пустоту, которая преследовала ее последние месяцы, а настоящую, физическую легкость. Будто кто-то снял с ее плеч тяжелый рюкзак, который она носила так долго, что перестала замечать его вес.
Элис посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
Она сжала пальцы в кулак, разжала. Медленно, концентрируясь на каждом движении. Ноль. Никакой дрожи. Только чистая, уверенная сила.
Это было странно. За полгода терапии, таблеток и обещаний «все наладится» ни один врач не добился такого эффекта. А тут — одна ночь в старом доме, и ее руки снова слушаются.
Она встала. Пол под ногами был холодным, но это был приятный холод — тот, который бодрит, а не тот, который заползает под кожу. Элис накинула халат и вышла в коридор.
Дом днем выглядел совсем иначе. Стены, которые ночью казались серыми и угрюмыми, оказались выкрашены в теплый кремовый цвет. Сквозь кружевные занавески в гостиной пробивалось солнце, рисуя на полу узоры, похожие на папоротники. Пыль танцевала в лучах, и Элис поймала себя на мысли, что этот дом, возможно, не так уж плох. Возможно, она просто накрутила себя прошлой ночью. Нервный срыв, переезд, незнакомая обстановка — кто бы не испугался?
Она зашла на кухню.
Тарелка, на которой вчера была рыба, стояла на столе. Пустая. Чистая. Рядом — записка от «соседей». Элис взяла ее, повертела в пальцах. Шариковая ручка, твердый почерк с завитушками. Она вдруг подумала, что это могла быть какая-нибудь пожилая женщина, которая решила приветствовать новую соседку по-свойски. В маленьких городах такое бывает. Она читала об этом в книгах.
Она подошла к мусорному ведру. Рыбьих костей внутри не было. Вообще ничего не было, кроме пустого пакета из-под молока и яичной скорлупы. Элис нахмурилась. Она помнила, что съела рыбу целиком — с костями, с кожей, с головой. Она помнила хруст позвонков на зубах. Но кости должны были остаться. Они не могли исчезнуть.