Иван Петров – Трапеза для полуночника (страница 1)

Иван Петров

Трапеза для полуночника

Глава 1

Тишина в Силвер-Крик была не той тишиной, к которой привыкаешь в городе.

Элис Харроу стояла у окна своей новой кухни и смотрела на лес, который начинался ровно там, где заканчивался ее задний двор. Стекло было старым, с пузырьками воздуха внутри, и оно чуть-чуть искажало картинку, делая деревья похожими на чьи-то сгорбленные фигуры. Она знала, что это оптический обман. Она знала, что за окном просто сосны, ели и клены, сбросившие листву к середине ноября. Но знание не помогало избавиться от ощущения, что лес смотрит.

Часы на стене показывали два часа ночи.

Элис провела в этом доме ровно шесть дней, и за все шесть дней она ни разу не спала больше трех часов подряд. Сначала она списывала это на акклиматизацию. Потом — на стресс переезда. Потом перестала списывать на что-либо и просто приняла как факт: в Силвер-Крик она приехала не спать.

Она подошла к плите. Чугунная конфорка французского производства, которую предыдущий владелец, судя по всему, выписал из Европы за бешеные деньги, равнодушно блестела в темноте. Элис провела пальцем по эмалированной поверхности. Ей нужно было чем-то занять руки. Ей всегда нужно было чем-то занимать руки, когда мысли начинали идти по неверному кругу.

Бостон. Ресторан «Северная Звезда». Сорокачасовые смены. Мишленовская тарелка, которую она привезла в команду, когда ей было всего двадцать девять. И тот вечер, когда ее руки начали дрожать так сильно, что она не смогла удержать поварской нож.

Воспоминание обожгло, и Элис резко дернулась, будто от удара током. Нет. Не сейчас. Она уехала в эту дыру не для того, чтобы прокручивать в голове запись собственного падения. Она уехала, чтобы забыть. Чтобы варить супы для себя, печь хлеб по утрам и, возможно, наконец-то понять, что значит жить без адреналина и гудков таймера.

Она открыла холодильник. Там было пустынно: пара яиц, пакет молока, головка чеснока, начатая пачка сливочного масла. Завтра нужно будет съездить в супермаркет, если, конечно, этот супермаркет вообще существует. Элис уже заметила, что Силвер-Крик — это город, где «магазин» означает одновременно продуктовый, хозяйственный и похоронное бюро, судя по вывеске, висящей на одном здании.

Она закрыла холодильник и открыла шкаф с приправами.

Коробки были еще не до конца разобраны. Элис вытащила ту, на которой маркером было написано «Специи. Хрупкое». Внутри, аккуратно завернутые в крафтовую бумагу, лежали ее сокровища: копченная на ольхе соль из Орегона, шафран, за который она когда-то отдала ползарплаты, ветивер из Вьетнама, несколько баночек с ванилью, привезенной с Мадагаскара. Она перевезла их через всю страну, потому что эти запахи были единственным, что напоминало ей о времени, когда она была кем-то.

Она открутила крышку с шафраном. Поднесла к носу.

Ничего.

Элис нахмурилась. Она понюхала снова — только слабый, едва уловимый запах картона и пыли. Шафран не мог выдохнуться. Это не та специя. Она открыла банку с ветивером. Корень, который обычно пах так, что голова шла кругом от дымно-землистой глубины, сейчас отдавал легкой горчинкой, как подгоревший попкорн.

— Что за черт… — прошептала она.

Она перебрала еще несколько баночек. Копченая соль пахла просто солью. Ваниль — сухими стручками без той маслянистой сладости, ради которой Элис готова была убивать. Только молотый душистый перец, самый дешевый и простой, сохранил хоть какой-то аромат, но и он был приглушенным, будто доносился из-за толстой стены.

Элис поставила банки на столешницу и отошла к окну. Сердце билось быстрее, чем нужно. Она заставила себя дышать ровно.

Это просто старый дом. Сырость. Перепады температуры. Специи отсырели при транспортировке.

Она почти убедила себя в этом, когда услышала звук.

Он шел из-под пола.

Сначала Элис подумала, что это трубы. В старых домах всегда что-то стучит, скрипит, вздыхает. Но этот звук был не механическим. Он был влажным. Как будто кто-то медленно, с явным удовольствием, перемешивал ложкой что-то очень густое в большой миске.

Чавк. Пауза. Чавк.

Элис замерла. Ее руки, те самые руки, которые она приехала сюда лечить, сжались в кулаки.

Звук доносился из-под кухонного островка, где старые доски пола были темнее, чем в остальной комнате. Она обошла островок, стараясь ступать бесшумно, хотя каблуки ее домашних туфель предательски постукивали.

Чавканье прекратилось.

Тишина снова упала на дом, но теперь она была другой — настороженной. Элис стояла, боясь пошевелиться, чувствуя, как волосы на затылке начинают медленно подниматься. Она ждала. Десять секунд. Двадцать. Минуту.

Ничего.

— Это просто старый дом, — сказала она вслух. Свой голос прозвучал чуждо, слишком громко в этой спрессованной тишине. — Просто старый гребаный дом.

Она вернулась к шкафам, но желание готовить пропало. Вместо этого Элис взяла фонарик — большой, тактический, который купила еще в Бостоне после того, как в ее районе отключили электричество на три часа. Она не знала, зачем берет его. Она не собиралась лезть в подвал в два часа ночи. Конечно, не собиралась.

Она открыла дверь в кладовую.

Кладовая была маленькой, метра три на два, с голыми деревянными стенами, пахнущими старой олифой и пылью. Здесь хранились инструменты, оставшиеся от предыдущего владельца, несколько банок с краской и старый пылесос, который, судя по слою грязи, не использовали лет десять.

Элис посветила фонариком по углам. Ничего необычного.

Но запах…

Она принюхалась. Из щелей между досками пола тянуло холодом. Не тем обычным холодом, который бывает в неотапливаемых помещениях, а тем особенным, сырым, который бывает только глубоко под землей, в местах, куда никогда не проникает солнце. И сквозь этот холод пробивался еще один запах.

Свежеиспеченный хлеб с тмином.

Элис замерла. Она узнала бы этот запах из тысячи. Это был запах бабушкиного хлеба — той самой бабушки, которая научила ее держать нож, когда Элис едва доставала до столешницы. Бабушки, которая пекла свой знаменитый ржаной хлеб каждую субботу и всегда говорила: «Если чувствуешь запах тмина, а рядом нет печи, значит, тебя приглашают, внучка. Не всякое приглашение нужно принимать».

Детская память. Глупая сентиментальность. Элис тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Она опустилась на колени. Пальцы нащупали стык между двумя досками. Доски были неровными, с зазорами в пару миллиметров, и в одном месте зазор был шире — туда можно было просунуть палец. Элис подцепила край доски. Та не поддалась. Она попробовала сильнее, и вдруг доска с глухим стоном приподнялась, словно ее кто-то толкнул снизу.

Элис отшатнулась, едва не выронив фонарик.

Под доской была темнота. Не просто отсутствие света, а плотная, вязкая тьма, которая, казалось, дышала. Элис направила фонарик вниз.

Луч света упал на ступени. Деревянные, грубо сколоченные, уходящие куда-то вниз, за пределы видимости. Стены лестницы были не из досок, а из грубо отесанного камня. Это был не подвал. По крайней мере, не тот подвал, который должен быть под домом, построенным в пятьдесят восьмом.

Элис сглотнула. Ее профессиональная интуиция, годами выработанная привычка доверять своим чувствам, кричала ей: Закрой это. Забей досками. Забудь.

Но запах хлеба стал сильнее.

Она сделала глубокий вдох. Тмин, ржаная закваска, чуть-чуть аниса — именно так пахло в детстве, когда бабушка доставала противень из печи. Элис почувствовала, как глаза защипало. Она не плакала с того самого вечера в ресторане, когда уронила нож и поняла, что больше не может. Она не позволила себе плакать ни в машине по дороге в Силвер-Крик, ни в первый день, когда смотрела на этот пустой дом и чувствовала, как внутри разверзается такая же пустота.

Но сейчас слезы пришли сами. Не от страха. От чего-то более древнего, более глубокого, чем страх.

Она протянула руку к лестнице. Пальцы коснулись дерева. Оно было теплым. Живым.

И в этот момент часы на кухне пробили два.

Три удара. Не два. Часы, которые она завела сегодня утром и которые, по идее, должны были бить каждый час, вдруг пробили три раза. Элис вздрогнула, обернулась, и в тот же миг из провала пахнуло таким холодом, что у нее перехватило дыхание.

Луч фонарика метнулся по стенам кладовой, выхватил из темноты знакомые очертания банок с краской, пылесоса, ящика с инструментами. Она снова посмотрела вниз.

Лестница была на месте. Темнота была на месте. Но запах хлеба исчез. Вместо него из глубины тянуло сырой землей и чем-то еще — чем-то металлическим, острым, знакомым до оскомины.

Запах крови.

Элис отшатнулась так резко, что ударилась плечом о косяк. Доска с глухим стуком упала на место, закрывая лаз. Она наступила на нее ногой, потом второй, будто боялась, что доска подпрыгнет снова.

Сердце колотилось где-то в горле. Она стояла в кладовой, тяжело дыша, и чувствовала себя полной идиоткой. Там, под домом, не было ничего. Старый погреб, о котором ей забыл сказать риелтор. Гнилые доски, которые преют в сырости. И никакого хлеба. Никакого тмина.

Она вернулась на кухню. Руки тряслись. Настоящая, физическая дрожь, которую она так ненавидела в себе последние месяцы. Элис сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Повторила несколько раз.

Мне нужно поесть, — подумала она. — Мне нужно просто что-то съесть, и это пройдет.