Иван Петров – Нулевой образец (страница 8)

Ирина замерла. Потом медленно подняла на него глаза. В них был ужас, гнев и безнадежность.

– Что вы хотите? – прошептала она.

– Я хочу знать, где я. Где он. И как отсюда выбраться.

– Это невозможно. Комплекс находится под землей, на глубине двадцати метров. Есть только один лифт и одна лестница, ведущая наверх. Всё охраняется людьми Глеба. Они не обычные охранники. Они другие. Как вы. Но больше контролируемые.

– Другие? – Артем почувствовал ледяной укол.

– Объекты ранних стадий. Те, кто получил синтетические аналоги крови Объекта Ноль-Один. Они сильнее, быстрее, слушаются беспрекословно. Но они нестабильны. Им требуются регулярные инъекции стабилизатора. Без него они впадают в безумие и умирают. Глеб – их источник. Их бог. И тюремщик.

Артем понял масштаб. «Кернос» был не просто лабораторией. Это был инкубатор. Глеб создавал армию. Или инструменты.

– А Хранитель? Где он?

– На уровне минус три. Там специальный изолятор. Криогенная камера с титановыми стенками и полем, которое подавляет его активность. Он в состоянии анабиоза. Но не совсем. Его мозговая активность фиксируется. Иногда происходят выбросы. Как сегодня.

Сегодня. Значит, образ «истока» был не случайным.

– Он пытается что-то передать. Мне.

Ирина нервно оглянулась на дверь.

– Я ничего не знаю. И знать не хочу. Моя задача – следить, чтобы вы не умерли и не превратились в одного из них. – Она показала на шприц. – В этом – антидот. Частичный. Он замедляет трансформацию, подавляет некоторые побочные эффекты. Глеб приказал колоть вас ежедневно. Чтобы вы оставались вменяемым инструментом.

– А что будет, если не колоть?

– Вы начнете меняться быстрее. Возможно, сойдете с ума от голода. Или почувствуете истинный вкус крови. И тогда вас либо убьют, либо превратят в раба, как других.

Она быстро подошла, взяла его руку, протерла спиртом кожу над веной.

– Это ваш шанс, – прошептала она так тихо, что даже он с его слухом едва расслышал. – Пока вы вменяемы, пока вы можете думать. Найдите способ. Используйте то, что они в вас разбудили. Но будьте осторожны. Глеб знает всё. У него есть доступ к каждому датчику, каждой камере. Он почти не спит. Он всегда наблюдает.

Она ввела препарат. Холодная волна разлилась по вене, притупляя острые углы восприятия, приглушая внутренний голос, который шептал о голоде и о тянущей вниз нити. Мир снова стал более привычным, более плоским. Более безопасным и более тюремным.

Ирина собрала свои вещи и ушла, не оглядываясь.

Артем остался один. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как холодный антидот борется с огнем в его крови. Образ истока не исчез. Он был выжжен в его памяти. И он знал, что это не просто картинка. Это была цель. Ключ.

Но как выбраться из этой подземной тюрьмы? Как пройти мимо охранников-полувампиров, мимо камер, мимо всевидящего ока Глеба?

Он закрыл глаза, пытаясь уловить ту самую нить, что связывала его с Хранителем. В состоянии приглушенного восприятия она была едва заметна – тонкая, холодная струна, уходящая сквозь пол. Он мысленно потянулся к ней.

И в ответ получил не образ, а чувство. Древнее, как сами крымские горы. Терпение. Бесконечное, каменное терпение. Хранитель ждал. Ждал столетия. Он мог подождать еще. И еще одно чувство – слабая, едва мерцающая надежда. Надежда на то, что отмеченный, тот, кто получил кровь добровольно, а не через шприц, сможет сделать то, что не мог сделать он сам, скованный камнем и древними обетами.

Артем открыл глаза. В темноте его зрачки, адаптируясь, расширились, поглощая тот скудный свет, что был. Он видел каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в воздухе.

Побег был невозможен. Пока. Но подготовка к нему начиналась сейчас. Ему нужно было учиться. Учиться понимать свое новое тело, свои новые чувства. Учиться скрывать их от датчиков и от Глеба. Учиться слушать не только мир вокруг, но и тихий, древний голос крови, что текла в его жилах. Голос, который шептал о свободе, о мести и о тайне, скрытой в самом сердце Крымских гор. Там, где кровь текла из камня.

Дни уплотнились в рутину, где границы между экспериментом, сном и кошмаром были стерты. Артем стал механически выполнять то, что от него требовали: сидел в кресле под лучами спектрометров, описывал возникающие видения, давал бесконечные образцы крови, пота, слюны, клеток кожи. Он научился приглушать свои реакции, фильтровать сенсорный шум, чтобы не сойти с ума. И главное – он учился скрывать.

Он понял, что изменения в нем были не хаотичными. Они подчинялись некой логике, древней и чужой, но логике. Чувства обострялись вечером, достигая пика в глухую ночь, а к утру притуплялись. Его внутренние ритмы сместились. Дневной свет, даже приглушенный, вызывал вялость и раздражение. Ночью же он чувствовал прилив странной, холодной энергии. Именно ночью была отчетливей видна та самая нить, связывающая его с Хранителем. Она пульсировала, как слабый пульс, и иногда по ней пробегали всполохи – отголоски боли, ярости или воспоминаний.

Именно через эти смутные, чужие воспоминания он начал понимать. Он видел обрывки: горные тропы под звездами, которых уже не было на небе; лица людей в одеждах давно исчезнувших эпох, смотрящих на Хранителя со страхом и благоговением; каменные алтари, где дымилась жертвенная кровь не животных, а людей; и бесконечное одиночество, тянущееся сквозь века. Хранитель не был чудовищем из сказок. Он был реликтом, последним представителем древней, угасшей расы или биологического вида, который когда-то делил эту землю с людьми. И ему было больно. От ран, от плена, от воспоминаний.

Ирина была его единственным контактом с реальностью. Ее визиты стали ритуалом. Она приходила утром и вечером, делала укол «стабилизатора», брала анализы. Ее молчание было красноречивее слов. Но Артем научился читать микродвижения ее лица, улавливать изменения в запахе – легкую нотку тревоги, когда в коридоре были лишние шаги, или едва уловимую дрожь в руках после разговора с Глебом.

Однажды вечером, когда она вводила препарат, ее палец случайно дрогнул, и шприц вошел под неправильным углом. Артем вскрикнул от резкой боли – необычной, пронзительной. Ирина побледнела, ее глаза расширились от паники.

– Простите, я… – она замерла, глядя на каплю крови, выступившую на его коже.

В этот момент Артем почувствовал нечто новое. Боль быстро утихла, но на ее месте возникло влечение. Не сексуальное. Первобытное. Запах его собственной крови, смешанный с химикатами стабилизатора, ударил в нос, вызвав мгновенный, животный отклик во всем теле. Слюна наполнила рот, а в горле запершил странный, неутолимый голод. Он с трудом оторвал взгляд от капли, чувствуя, как его зрачки расширяются против воли.

Ирина отпрянула, прижав шприц к груди. В ее глазах читался чистый, неприкрытый ужас. Ужас перед тем, во что он превращался.

– Я… я сейчас принесу пластырь, – прошептала она и почти выбежала из комнаты.

Этот момент стал переломным. Не для него – для их молчаливого альянса. Она увидела монстра. И он увидел это в ее глазах. Когда она вернулась, ее профессиональная маска была восстановлена, но между ними повисло новое напряжение.

На следующий день Глеб объявил о новом этапе экспериментов.

– Мы переходим к фазе активного взаимодействия, Артем. Ваша связь с Объектом Ноль-Один – ключ к пониманию его когнитивных процессов. Мы будем усиливать ее.

Его перевели в другую комнату, смежную с огромной, герметичной камерой из толстенного стекла. За стеклом, в свете тусклых красных ламп, лежал Хранитель. Вернее, то, что от него осталось. Его поместили в крио-саркофаг, но не заморозили полностью. Он был прикован титановыми наручниками к столу, его тело покрывала сеть датчиков и трубок, по которым медленно циркулировала густая, темная жидкость – смесь седативов, миорелаксантов и чего-то еще, что подавляло его метаболизм. Его лохмотья сняли, обнажив тело, покрытое теми же мелкими трещинами, что и лицо, словно фарфоровая статуя, побывавшая в огне. Он был жив, но в состоянии глубокого, искусственного сна. Только его глаза, скрытые полупрозрачными веками, иногда двигались, следя за кошмаром, в который он был погружен.

Артема охватила волна такой ярости и жалости, что он едва не бросился на стекло. Его собственное тело отозвалось – та самая нить, соединяющая их, натянулась струной, и по ней хлынул поток чужой боли, унижения и древней, нечеловеческой скорби. Он схватился за голову, застонав.

– Видите? Реакция немедленная, – с удовлетворением отметил Глеб, наблюдая за показаниями датчиков на обоих. – Эмоциональный резонанс. Телепатическая составляющая. Ирина, увеличиваем подачу нейроблокатора Н-7 на Объекте Ноль-Один. Посмотрим, как это повлияет на связь.

Ирина, стоявшая у панели управления, кивнула. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но Артем уловил тончайший запах ее пота – запах отвращения. Она нажала кнопку.

Хранитель на столе дернулся, как от удара током. Его рот беззвучно открылся в крике. И в голове Артема что-то взорвалось белой, обжигающей болью. Он рухнул на колени, оглушенный, слепой от чужих мучений.

– Интересно, – раздался голос Глеба где-то сверху. – Болевой порог субъекта снижается пропорционально воздействию на источник связи. Доза недостаточна, увеличьте на 0,3 миллиграмма.