Иван Петров – Кибербио (страница 9)

Глава второго клана — грузный мужчина с тяжелым подбородком — согласно кивнул:

— Я с вами полностью согласен. Мы стареем. Страна стала самой старой в мире — средний возраст населения уже перевалил за шестьдесят пять лет. В результате развития нашей медицины и биоинженерии мы увеличили среднюю продолжительность жизни до ста двух лет. Наши граждане даже в преклонном возрасте могут оставаться достаточно активными и полноценными членами общества. Но новая молодая кровь не восполняет старую. С этим нужно что-то срочно делать, иначе скоро будет некому ухаживать за стариками. Не говоря уже о том, что наша экономика требует постоянного притока рабочих рук. — Он вздохнул, покачал головой. — Я смотрю на своих внуков, и у меня сердце кровью обливается. Они не хотят ни детей, ни семьи, ни преданности клану. Они хотят только одного — чтобы им платили за то, что они делают, и чтобы никто не трогал их личное пространство. Это не японцы, господа. Это просто люди, которые живут в Японии.

Третий глава — молодой мужчина с очками без оправы — хмыкнул:

— Мне кажется, вы драматизируете. У нас же робототехника одна из самых развитых в мире. Наделаем роботов, и они нам помогут. Они будут ухаживать за стариками, работать на заводах, водить машины. Зачем нам люди, если есть машины? Посмотрите на наши заводы — там уже почти нет людей. Все автоматизировано. Мы можем заменить человеческий труд полностью.

Второй глава посмотрел на него с легким презрением:

— А кто будет этих роботов обслуживать? А что, если произойдет какой-нибудь сбой? Роботы не умеют принимать решения в нестандартных ситуациях, у них нет интуиции, нет сердца. Мы можем автоматизировать многое, но не все. И потом, наши кэйрэцу всегда строились на человеческих отношениях — на пожизненном найме, преданности, на чувстве семьи. Робот никогда не будет предан компании так, как человек. — Он повысил голос. — Ты предлагаешь мне доверить стратегические решения машине? Нет, спасибо. Я хочу иметь дело с живыми людьми, которые понимают, что такое честь, долг и верность.

— Но честь и верность уже не работают, — возразил третий. — Молодежь уходит из кэйрэцу. Они не хотят быть частью большой семьи. Предпочитают свободу. Мы не можем заставить их любить нас, можем только предложить им условия лучше, чем у конкурентов. А конкуренты — это мы сами, господа. Мы друг у друга переманиваем кадры, и это превратилось в бесконечную войну за таланты.

Четвертый глава — худощавый, с лицом аскета — вмешался:

— Есть не только роботы. Ряд наших заводов и торговых центров активно вербуют персонал со всей Восточной Азии и даже за ее пределами. В Африке пока еще сохраняется избыток рождаемости, и они с удовольствием переедут к нам. Мы можем привлечь миллионы мигрантов. Это решит проблему с рабочей силой. Я лично уже провел переговоры с несколькими африканскими правительствами. Они готовы отправлять к нам своих граждан. Проблема не в том, что нет людей. Проблема в том, что мы сами не хотим их брать.

Пятый глава, старый, с пронзительным взглядом, резко перебил:

— А вы не боитесь, что эти мигранты изменят нашу страну? Что мы перестанем быть Японией? У нас уже есть китайские кварталы, корейские, филиппинские. Они не ассимилируются. Они создают свои общины, школы, блюдут традиции. Они привозят сюда свои обычаи, религию и кухню. И скоро, очень скоро их станет так много, что мы будем в меньшинстве в собственной стране.

Первый глава поднял руку:

— Коллеги, давайте по порядку. Мы собрались здесь, чтобы решить проблему, а не спорить. Я предлагаю выслушать все точки зрения, а потом принять решение. Позвольте мне продолжить?

Он обвел взглядом присутствующих, ожидая возражений. Их не было.

— Спасибо. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы мы все осознали масштаб катастрофы. Наша страна стремительно теряет свое население. Мы стареем. Наши женщины не хотят рожать. Мужчины не хотят брать на себя ответственность. Мы живем в обществе, где дети стали обузой, а не благословением. — Он вздохнул. — И что мы получим через двадцать лет? Страну, населенную стариками, которых некому обслуживать. Экономику, которая рухнет из-за нехватки рабочих рук. И культуру, которая растворится в потоке мигрантов.

— Я бы сказал, что мы уже на пороге этого, — мрачно заметил второй глава. — Посмотрите на наши школы. Половина учеников — дети мигрантов. Они с трудом говорят по-японски и мыслят по-другому. У них другие ценности, другие приоритеты. Они не чувствуют себя японцами. И никогда не будут чувствовать.

— А если мы будем навязывать им нашу культуру? — спросил третий глава. — У нас есть школы, программы интеграции, центры адаптации.

— Это не работает, — отрезал пятый глава. — Вы не можете заставить человека любить страну, в которой он чувствует себя чужим. Это идет изнутри. Из семьи. Из воспитания с самого детства. Если ребенок не вырос в японской семье, он никогда не станет настоящим японцем. Он может выучить язык, принять обычаи, даже получить гражданство. Но в глубине души останется другим. И когда наступит кризис — а он наступит, — он выберет не нас, а своих.

— Значит, вы предлагаете закрыть границы? — иронично спросил четвертый глава. — Прекратить приток мигрантов? Тогда наша экономика умрет еще быстрее. У нас нет ресурсов, нет молодежи, нет никого, кроме этих мигрантов. Выбирая между умирающей экономикой и умирающей культурой, я выбираю экономику. Она хотя бы дает нам шанс выжить.

— Какая культура, если нет экономики? — подхватил третий. — Мы не можем себе позволить быть идеалистами. Мы должны смотреть фактам в лицо. Мир изменился. Япония больше не является островом, изолированным от остального мира. Мы часть глобальной экономики и должны играть по ее правилам, если хотим выжить.

— Но если мы перестанем быть японцами, то ради чего выживать? — тихо спросил пятый глава. — Ради денег, технологий, власти? Я помню свою молодость. Когда мы были единым народом. Когда мы все чувствовали друг друга и строили эту страну вместе. И теперь вы предлагаете мне отказаться от этого ради того, чтобы просто существовать?

В комнате повисла напряженная тишина. Каждый из двенадцати осознавал, что речь идет не просто о бизнесе — о выживании. О том, что через поколение Японии может не стать в том виде, в котором они ее знали.

Первый глава нарушил молчание:

— Господа, я понимаю ваши эмоции. Но давайте не будем забывать, зачем мы здесь. Мы не можем изменить мир так, как нам хочется. Мы можем только приспосабливаться. Или исчезнуть. — Он сделал паузу. — У меня есть предложение. Возможно, оно покажется вам фантастичным или даже полным бредом. Но, по мнению экспертов, подготовивших этот план, он нам подойдет.

— Я весь внимание, — сказал второй глава.

— Позвольте профессору Сато все вам объяснить на понятном языке.

В этот момент одна из стен превратилась в огромный экран. Взглядам присутствующих предстал человек в белом халате. Они могли хорошо его разглядеть, но он не видел и не слышал их голосов — конспирация должна соблюдаться. Профессор Сато говорил заранее записанное сообщение, его образ был увеличен так, чтобы заполнить весь экран. Старик в белом халате с умными, добрыми глазами, который в обычной жизни был скромным профессором, здесь, в этом бункере, становился орудием спасения нации.

Профессор Сато начал:

— Господа, давайте посмотрим на проблему с научной точки зрения. На данный момент наши биоинженерные технологии позволяют существенно продлить жизнь человеку, замедляя биологические процессы. Это уже работает. Кроме того, мы научились делать и обратное: убыстрять физиологические процессы. Прежде всего это применяется в спорте, где атлеты выходят на пик формы в достаточно юном возрасте. Но мы можем использовать эти технологии и для других целей.

Он переключил изображение. На экране появились схемы инкубаторов, похожие на те, что используются для недоношенных детей, но гораздо более сложные.

— Благодаря развитию инкубаторов для недоношенных и совершенствованию этой технологии нам удалось создать искусственную матку, где с любого срока возможно вынашивание ребенка. Конечно, это не дешевое удовольствие, но вполне разумное при налаживании промышленного производства. — Он сделал паузу. — Иными словами, мы получили возможность выращивать детей от зачатия до взрослого человека, который может выполнять все функции дееспособного индивида, примерно за двенадцать-тринадцать лет.

В комнате послышался сдержанный гул. Участники переглядывались. Профессор Сато продолжал:

— Это означает, что мы отделили мать от ребенка. Теперь, если женщина не хочет рожать, она может этого не делать. Ребенок при этом будет жить. Права матери теперь могут быть отделены от прав ребенка. Если женщина не хочет рожать и желает сделать аборт — сейчас, с точки зрения морали и закона, ей это позволено. Но в будущем мать уже не будет обладать абсолютным правом на жизнь ребенка, потому что не только она может его выносить.

Он говорил ровно, как на лекции, но слова его были как холодная сталь.

— Мы считаем аборт одним выбором — решением избавиться от плода. Но на самом деле их два: решение не вынашивать младенца и решение прервать его жизнь. Возможность искусственного вынашивания впервые разведет и подчеркнет их. Если тело женщины больше не будет инкубатором, аборт перестанет отвечать требованиям защиты как свободы, так и жизни. Государство должно позволить женщинам выбирать, что будет с их телами, в то же время запрещая прерывать жизнь плода.