Иван Петров – Кибербио (страница 10)

Экран погас. В комнате воцарилась мертвая тишина. Профессор Сато исчез, оставив после себя только слова, которые повисли в воздухе, как приговор.

— Благодарю вас, профессор, — сказал первый глава, нарушая молчание. — Пока будьте на месте. Вы можете еще нам понадобиться.

Он медленно обвел взглядом присутствующих.

— Итак, господа. Нам нужно вложиться деньгами в этот механизм. А кроме того — пролоббировать изменения в законодательстве, которые позволят полностью реализовать данную технологию. А именно — если женщина забеременеет и не захочет рожать, она получит право отдать ребенка государству и не вынашивать его, при этом все расходы на себя возьмем мы. Основано это будет на праве ребенка на жизнь и утверждении постулата, что уже с проникновения сперматозоида в яйцеклетку появляется человек.

Второй глава нахмурился:

— Но это вызовет огромное сопротивление. Феминистки, либералы, правозащитники — они все поднимут шум. Мы потеряем лицо на международной арене. Нас назовут диктаторами, нарушителями прав человека. Вы готовы к такому?

— Мы готовимся к этому уже несколько лет, — спокойно ответил первый глава. — У нас есть медийные ресурсы, связи в парламенте и общественные организации, которые поддержат эту инициативу. Мы представим это как защиту жизни, моральный долг, как возвращение к традиционным ценностям. В конце концов, кто может быть против спасения детей?

— А если они скажут, что это не дети, а зародыши? — вмешался третий глава. — У нас будет битва определений. Они будут утверждать, что плод — это часть тела женщины. Мы будем утверждать, что это отдельный человек. И мы можем выиграть эту битву, потому что у нас есть деньги и власть. Но война будет долгой и дорогой.

— Я осознаю это, — кивнул первый глава. — Но другого пути нет. Если мы не сделаем это сейчас, через двадцать лет Японии не станет. Мы можем выбрать — потерять лицо или потерять страну. Я выбираю первое.

Шестой глава, все это время молчавший, подал голос:

— У меня есть вопрос. Какой от этого прок конкретно нашим организациям? Ведь результаты будут через большое количество времени. Кроме того, улучшатся средства контрацепции, и женщины все равно будут делать криминальные аборты. И вообще, женщине может быть проще убить собственного ребенка, убеждая себя, что это еще не человек, чем отдать его государству.

Первый глава усмехнулся:

— А резон будет в том, что благодаря этой программе мы сможем под шумок, так сказать, реализовать свои цели. Те детские дома, которые появятся с введением новой технологии, частично или полностью будут находиться при наших корпорациях как социальная нагрузка, наподобие детских садиков. Они будут полностью под нашим контролем. Дети будут обучаться тому, чему мы посчитаем нужным. После, благодаря правильному воспитанию, они станут настоящими японцами — верными членами кланов.

— И сколько таких детей мы сможем воспитать? — спросил третий глава. — Тысячу? Десять тысяч? Это капля в море.

— Благодаря технологиям профессора Сато мы сможем брать у доноров яйцеклетки и сперматозоиды и на их основании начать массовое выращивание детей, — спокойно ответил первый глава. — Поскольку процесс «абортирования без убийства ребенка» будет анонимно проводиться в клиниках, аффилированных с нами, мы сможем скрыть истинное число спасенных детей. В реальности мы будем выращивать детей десятками, а затем и сотнями тысяч, проводя их по документам в качестве отказников. А когда процесс уже будет налажен, пролоббируем и их искусственное выращивание.

Он помолчал.

— Кроме того, технология Сато поможет обычным женщинам не уходить в декрет на время беременности. И вообще, генная инженерия — это наше будущее. Мы должны быть впереди.

— А как быть с тем, что в процессе эмбрион может погибнуть? — спросил пятый глава. — Сколько детей мы потеряем в этом эксперименте?

— Мы минимизируем риски, — ответил первый глава. — У нас есть лучшие ученые, технологии и инкубаторы. Мы не станем рисковать зря. Каждый эмбрион будет под наблюдением, каждый ребенок выращен в идеальных условиях. Мы не допустим потерь, потому что не имеем права на ошибку.

— А если общество узнает правду? — спросил второй глава. — Если кто-то из наших сотрудников расскажет о том, что мы выращиваем детей в инкубаторах, как скот?

— Мы позаботимся о том, чтобы они не захотели этого делать, — холодно сказал первый глава. — У нас есть способы обеспечить лояльность.

В комнате повисла напряженная тишина. Все понимали, что за этим стояло.

— Стоимость программы... — протянул пятый глава.

— Мы обсудим финансирование отдельно, — отрезал первый. — Но сначала прошу высказаться по существу.

Началась короткая полемика. Технические вопросы к профессору Сато — тот ответил на них заранее подготовленными фразами. Вопросы о юридических аспектах, о реакции общества, о возможном сопротивлении. Кто-то говорил о рисках, кто-то о возможностях. Но все понимали главное: если они не сделают этот шаг, страна умрет.

— Господа, — сказал первый глава, поднимаясь. — Мы должны проголосовать. Кто за реализацию программы?

Все двенадцать подняли руки.

— Решение принято единогласно, — сказал первый глава. — Мы начинаем реализацию программы. Пусть потомки судят нас. Но мы сделали выбор.

Они не знали, что через несколько десятилетий этот план изменит мир. Что дети, выращенные в инкубаторах и воспитанные в корпоративных детских домах, станут новой элитой — верной, дисциплинированной, лишенной сомнений. Они надеялись, что Япония будет спасена, цена их не волновала или почти не волновала.

10. Тепло, которого не отнять

Они поженились через полгода после той первой дискотеки. Без пышного торжества, без белого платья и сотни гостей — как того требовали обычаи. Расписались в загсе Норильска, в маленьком зале с нелепой лепниной в виде профиля Ленина. Свидетелем со стороны Саши выступил его напарник по смене, дядька Коля — молчаливый, прокуренный, с ладонями в шрамах от окалины. Со стороны Нигоры — Надежда, которая плакала громче всех, хотя и радовалась тоже, но и завидовала немного. Несмотря на обилие ухажеров, сама она пока за муж невышла: за тех, кто звал, она сама не хотела, а те, за кого пошла бы, не делали ей предложения.

— Жалко мне тебя, — шепнула Надежда в ухо Нигоре, когда они выходили из загса. — Сварщик он и есть сварщик. Руки в мозолях, образование — семь классов. А ты педагог, физику знаешь. Не разбежитесь?

— Он варит металл так, что швы не трескаются даже в минус пятьдесят, — ответила Нигора, глядя на Сашу, который стоял на крыльце, смущенно теребя шапку. — Может, и наш шов выдержит.

Они купили не однокомнатную, а целую двухкомнатную квартиру, благо у Александра деньги были, да и на севере квартиры не очень дорого стоили. Нигора принесла свои книги, учебники, четки, которые подарила бабушка. Саша — сварочный аппарат (который держал под кроватью — «на всякий случай, вдруг у соседа трубу прорвет») и гитару без двух струн.

— Научусь играть, — пообещал он. — Как-нибудь.

Он так и не научился хорошо играть, но парочку аккордов выучил и мог на застолье спеть несколько бардовских песен. Зато научился варить борщ — специально для Нигоры, потому что хотел ее порадовать. Саша сам ходил в гастроном, выбирал свеклу и капусту, а продавщицы хихикали ему вслед: «Смотрите, мужик с авоськой!» На это Александр всегда отшучивался.

Разница в образовании давала о себе знать. Иногда Нигора рассказывала про школьные опыты, про дифракционные решетки и квантовую механику, а Саша смотрел на нее с таким выражением, будто она говорила на китайском. А иногда Саша рассказывал про сварку — про то, как важно подобрать ток, чтобы электрод не примерзал, как определить на глаз температуру дуги, — и Нигора с удивлением понимала: это та же физика, только без формул. Его знание было живым, телесным, выстраданным на морозе, когда пальцы не слушаются, а шов должен быть идеальным.

— Ты физик, — сказал он однажды, услышав от нее лекцию о теплопроводности металлов. — А я физик наоборот. Я просто делаю, а ты понимаешь почему.

— Мы вместе понимаем, — поправила она.

Когда у Нигоры начались схватки с первым ребенком, она позвонила матери в Фергану. Трубку взял брат Шавкат.

— Ты вышла замуж за русского? — спросил он ледяным тоном. — За сварщика?

— За человека, — ответила Нигора сквозь боль.

— Ты умерла для этой семьи, — сказал Шавкат и повесил трубку.

Мать так и не перезвонила. Нигора не плакала. Она давно уже оплакала ту жизнь, которую оставила. Теперь нужно было строить новую.

Сын родился в марте, когда за окном еще лютовала пурга, но день уже заметно прибавился. Назвали Михаилом — в честь деда Саши, рязанского плотника, который не дожил до правнука.

— Мишка, — прошептал Саша, держа на руках красный сморщенный комочек. — Сын.

— Михаил Александрович, — поправила Нигора слабым голосом. — Он у нас уважаемый человек.

— Ему три дня, — засмеялся Саша. Но с тех пор стал иногда называть сына по отчеству «Александрович», как взрослого.

Нигора кормила грудью и одновременно читала учебники — в школе дали декретный отпуск, но она боялась отстать от программ. Поэтому через полтора года вышла на полставки, а сына отдала в ясли. Саша ходил в ночную смену, варил трубы, а днем сидел с ребенком, пел ему рязанские частушки и менял пеленки. Соседки по дому сначала шушукались: «Ишь, муж за бабу!» Но потом привыкли. Саша был вежлив со всеми, помогал донести что-нибудь тяжелое, занимался мелким ремонтом. Даже баба Клава, самая сварливая пенсионерка на улице, однажды выдавила: «Нормальный мужик. Не пьет. Жену любит. А что пеленки стирает — так и слава богу, не тебе же».