Иван Петров – Кибербио (страница 12)

— Тогда приходи к девяти утра сюда же. — Айко взяла салфетку и написала адрес. — Я встречу тебя, и мы приступим к тестированию. Это не займет много времени. Просто анализы крови, консультация. Узнаем, готова ли ты.

— Я готова, — сказала Химари. И впервые за долгое время чувствовала, что говорит правду.

Они еще немного поболтали о мелочах. О погоде, о занятиях, о том, как трудно сейчас с экзаменами. Айко рассказывала о своей программе: о женщинах, которым они помогли, детях, которые родились благодаря их усилиям. Она говорила с такой теплотой, что Химари почти видела этих детей — маленьких, смеющихся, живых.

Когда они прощались, Айко обняла ее.

— Ты делаешь правильный выбор, — сказала она. — Я верю в тебя.

Химари вышла из здания и посмотрела на небо. Оно было серым, как всегда в Токио. Но ей казалось, что оно светлее, чем обычно. Или это просто внутри нее стало светлее.

Она шла по улице и думала о том, что сделает. О донорстве, о том, что ее клетки могут стать чьей-то жизнью. Об агитации, о том, что она сможет говорить с людьми и убеждать их. О суррогатном материнстве, о том, чтобы выносить ребенка для кого-то, кто не может.

Она не знала, что ждет ее впереди. Но знала, что идет в правильном направлении.

И это было главным.

12. Когда снег тает

Жизнь в Норильске шла своим чередом, и с каждым годом в ней становилось все больше света. Не того, полярного, который возвращался в апреле и заставлял спать с задернутыми занавесками, а внутреннего — того, что Нигора носила в себе и все щедрее делила с окружающими.

Школа давно перестала быть просто местом работы. Нигора стала своей — учительницей, к которой бежали после уроков не только с вопросами по физике, но и с сердечными тайнами. Ее кабинет всегда был открыт, на подоконнике цвели герани (чудо, которое в Заполярье удавалось не каждому), а на стене висела карта звездного неба, подаренная выпускниками.

— Нигора Сабировна, — говорили ей коллеги с уважением, и она больше не вздрагивала от отчества. Она была учителем. И это звание перевешивало любые «откуда ты родом».

Михаил пошел в первый класс и сразу стал отличником. Учительница удивлялась: «Откуда у мальчика такие глубокие знания по природоведению?» А Нигора улыбалась: «Это папа объясняет». Марина в садике пела на всех утренниках, а на вопрос «кем ты хочешь быть» отвечала: «Артисткой, чтобы все смотрели и радовались».

Саша и его бригада перешли на более сложную работу — варили не трубы, а детали для котельных. Зарплата выросла, и они заработали на трехкомнатную квартиру улучшенной планировки, с большой кухней, почти как зал. Нигора, когда впервые увидела такие хоромы, почувствовала себя буржуинкой и заулыбалась.

Квартиру обставляли всем миром. Нигора повесила поверх ковра свой диплом и вышитое вручную узбекское сюзане — яркое солнце на темно-синем поле. Александр — гитару и картину с видом Рязани. В этой странной смеси Рязани и Ферганы, советского стандарта и восточной вязи, и заключался весь их дом.

— Красиво, — сказал Михаил, которому тогда исполнилось семь. — Как в музее.

— Это и есть наш музей, — ответил Саша. — Музей счастья.

Мать Нигоры — Азиза-опа — приехала в июне, когда в Норильске наступило долгожданное лето. Не то лето, к которому она привыкла в Фергане — с плюс сорок, урюком и чайханами. Здесь лето было зеленым, но коротким, как вздох: круглые сутки солнце, одуванчики по колено, комары и небо, похожее на размытую акварель.

Азиза-опа вышла из самолета, огляделась.

— Дочка, — сказала она. — Здесь снега нет, а я верила.

— Мама, — улыбнулась Нигора. — Это июнь. Снег будет в сентябре.

— Аллах милостив, — вздохнула Азиза-опа и полезла в сумку. — Я тебе привезла курпачу, лепешки, курагу и твой любимый чай.

Первые дни мать присматривалась к Саше, как кошка, настороженно, недоверчиво. Он же для нее был чужим: русский, неверный, да еще и сварщик — в ее представлении рабочий, который дышит гарью и по субботам постоянно пьет водку. Но Саша, почувствовав это, сделал то, чего от него не ждали. Выучил три фразы на узбекском: «Ассалому алейкум», «Рахмат» и «Онам, мен сени яхши кўраман» — «Мама, я тебя люблю».

Произнес он их, конечно, так, что Азиза-опа чуть не поперхнулась чаем. Но она поняла главное: этот мужчина старается. Для нее.

— Он что, учил? — спросила она у Нигоры шепотом.

— Месяц, — соврала Нигора для пущей значимости. На самом деле Саша учил эти слова три минуты, но они заставляли язык делать непривычные кульбиты.

Азиза-опа поселилась в комнате вместе с Мариной. Каждое утро она вставала раньше всех, ставила тесто и пекла лепешки — так что запах разносился по всему подъезду. Соседи поначалу косились, а потом стали проситься «на чай с теми самыми лепешками».

— Ваша бабушка — волшебница, — говорили они Михаилу. А Михаил с достоинством отвечал: — Она наша узбекская скатерть-самобранка. И умеет готовить плов с нутом.

Самое трудное случилось через полгода после приезда Азизы-опа. Позвонил Шавкат.

Он звонил не ей — матери. Азиза-опа долго говорила о чем-то по-узбекски, быстро, с гневом, потом вдруг замолчала и протянула трубку Нигоре:

— Твой брат. Хочет говорить.

Нигора взяла трубку — рука дрожала. Саша стоял рядом, молча положив ладонь ей на плечо.

— Салам, — сказала она.

— Салам, — ответил Шавкат. Голос был хриплым, будто он болел или плакал. — Нигора... я был неправ.

Она молчала.

— Я думал, ты позоришь нашу семью, — продолжал он медленно. — А потом... я сам приехал в Россию. В Сургут. Тут тоже холод. И тут тоже русские. И я понял... никто на меня не смотрит, кто я — узбек, таджик, русский. Все работают. Все живут. И ты... ты просто хотела жить. Я был дураком. Прости меня, сестра. Я отцу не дал с тобой проститься. Я... — голос у него сорвался. — Я не знаю, как теперь смотреть тебе в глаза.

Нигора посмотрела на Сашу. Тот кивнул: делай как знаешь.

— Приезжай в гости, — сказала она. — Познакомишься с племянниками. Миша уже в школе, отличник. Марина поет. И Саша... он хороший. Ты увидишь.

Шавкат приехал через два месяца — на майские праздники. Привез подарки: Михаилу — настоящий компас, Марине — куклу в узбекском платье, Нигоре — тюбетейку, вышитую золотом, а Саше... бутылку хорошего коньяка и рукопожатие, от которого у Саши хрустнули костяшки.

— Крепкая рука, — сказал Шавкат, прищурившись. — Значит, не только сваркой, но и руками работаешь?

— И головой, — улыбнулся Саша. — Но головой у нас в семье больше Нигора работает. Я так, кумекаю потихоньку.

Шавкат засмеялся — впервые за много лет. И Нигора, глядя на них, почувствовала, как в груди разжимается что-то, что было сжато целую вечность. Не обида. Не боль. А просто тяжесть, которую она носила, сама не замечая.

Вечером они сидели все вместе на кухне: Азиза-опа с лепешками, Шавкат с чаем, Саша с гитарой (блеснул своими умениями), Михаил с компасом, показывающим на север, и Марина, которая уснула у матери на коленях.

— Нигора, — сказал Шавкат. — Я горжусь тобой.

— Спасибо, брат, — ответила она.

Азиза-опа вытерла глаза кончиком платка.

— Дети мои, — сказала она. — Я так боялась, что вы никогда не помиритесь. А вы помирились. Теперь я могу умереть спокойно.

— Онам! — в один голос воскликнули Нигора и Шавкат. — Не смей даже думать!

— Не буду, не буду, — замахала руками мать. — Я еще внуков понянчу. И правнуков дождусь.

Саша заиграл на гитаре что-то невообразимое — похожее и на рязанские страдания, и на узбекский маком, но такое искреннее, что все замолчали. А потом Михаил сказал:

— Папа, давай я стихи расскажу.

И рассказал. Про Север, про звезды, про то, как «хорошо, когда вся семья вместе». Стихи были собственного сочинения, корявые, но от души.

Нигора сидела и смотрела на эту картину: мать, брат, муж, дети — в одной кухне, за одним столом. Люди, которые когда-то были разделены тысячами километров и еще большим количеством обид. И все они здесь. В Норильске. На краю земли.

Она вспомнила тот день, когда садилась в самолет, дрожа от страха и холода. Как боялась, что будет одна, и не верила, что может быть иначе. А оказалось — может. И даже больше: бегство от одной несвободы стало началом другой свободы — той, где можно выбирать, любить, прощать и быть прощенной.

— Саша, — сказала она тихо, когда все уже расходились спать.

— М?

— Спасибо.

Она поцеловала его в щеку и подумала: есть на свете вещи, которые крепче сварного шва. Крепче обычаев, расстояний. Это когда человек смотрит на тебя и видит не узбечку, не учительницу, не беглянку, а просто — тебя. И остается.

Полярная ночь давно кончилась. За окном было белое летнее солнце, которое не садится. Нигора закрыла глаза и улыбнулась.

Она больше не бежала. Она пришла домой.

В школе все складывалось хорошо, у всех была надежда на лучшее. Нигора организовала факультатив по астрономии — благо в Заполярье небо было как на ладони, да и полярная ночь помогала. Дети впервые увидели звезды не на картинке, а в телескоп, который она выпросила у Дома культуры.

— Смотрите, — говорила она, — это Сатурн. У него есть кольца. Наша галактика называется «Млечный путь», мы внутри нее, как песчинка. Но каждая песчинка важна.

Она стала завучем, а потом и директором. Назначали не с радостью — дескать, женщина, да еще и нерусская. Но годы работы показали: Нигора Сабировна умеет и писать бумаги, и спускать пар в нужное русло, а главное — выбивать для школы то, что другим не снилось. При ней в подвале сделали тир, пристроили еще один спортзал и обновили меню так, что и некоторые кафе позавидуют.