Иван Петров – Кибербио (страница 4)

— Мне кажется, это просто глупо.

Он доел мороженое, вытер руки салфеткой. На его лице было выражение скуки и легкого превосходства. Химари смотрела на него и видела — он не понимает. И никогда не поймет. Ему не нужен никто, кроме него самого.

Они пошли к метро. Кейташи проводил ее до турникета, легко поцеловал в щеку и сказал:

— До завтра. Напиши.

Она кивнула и пошла вниз по эскалатору. Только когда поезд тронулся, Химари позволила себе выдохнуть. Слезы подступили к глазам, но она сдержалась.

«Он не любит меня, — поняла она. —Он любит только себя. И как только я перестану соответствовать его критериям — он меня отбракует, даже не заметив».

Она сидела в вагоне и смотрела на свое отражение в темном стекле. Она не узнавала себя.

Через два дня она встретилась с Маюми, своей подругой со школы. Они не виделись несколько месяцев, и Маюми была полна новостей. Она только что вернулась со свадьбы своей старшей сестры.

— Это было так красиво! — восклицала Маюми, размахивая руками. — У нее было платье с длинным шлейфом, и они заказали торт в три яруса, все гости танцевали... Я тоже хочу такую свадьбу!

Химари смотрела на нее. Маюми говорила и говорила, и каждый ее возглас отдавался внутри Химари как удар. Она не могла больше это слушать. Веселые голоса, радостные лица, беззаботный смех — все это казалось ей издевательством.

— Хватит! — вдруг сказала Химари. Громче, чем планировала.

Маюми замолчала.

— Хватит, — повторила Химари уже тише. — Просто... хватит. Ты все время говоришь о свадьбах, о детях, о счастье. А я не могу это слышать. Не могу, Маюми.

— Прости, — растерянно сказала подруга. — Я не хотела...

— Все в порядке, — перебила Химари. — Это не твоя вина. Я просто... устала.

Они допили свой чай в тишине. Маюми больше не задавала вопросов. Когда они прощались у метро, она обняла Химари и сказала:

— Если хочешь поговорить — я здесь.

Химари кивнула. Она не хотела говорить. Она хотела забыть.

Дома Химари сразу легла. Сил ни на что не было. Она закрыла глаза и провалилась в сон.

Но и во сне не было покоя.

Ей снился суд. Белый зал, высокие потолки, судья в черной мантии. Она стояла на скамье подсудимых, и все вокруг смотрели на нее с осуждением. Ее судили за убийство.

— За что? — кричала она. — Я никого не убивала!

Но доказательства были неумолимыми: руки в крови. И, посмотрев на свои ладони, она поняла: кровь не чужая. Она была ее собственная. Кровь ее нерожденного ребенка.

Она проснулась в холодном поту. Сердце колотилось. Она лежала в темноте и не могла отдышаться. Сон был таким реальным и живым, что все еще чувствовался запах крови.

Химари села в кровати. Посмотрела на свои руки. Чистые. Сухие. Но в памяти она все еще видела их красными.

Стало ясно, что ей нужна помощь. Она сама медик, но не может вылечить себя. Это выше ее возможностей.

Она записалась к психологу. Дорого, но ей было плевать. Химари ходила на приемы целый месяц. Рассказывала о своих чувствах, о страхах, о сне. Психолог задавал вопросы, она отвечала. Ей казалось, что становится легче. Но потом наступала ночь, и все возвращалось с новой силой.

Результата не было. Только пустота.

Она почти не виделась с Кейташи. Он звонил, писал, предлагал встретиться. Она отказывалась. Он не понимал, что происходит, и начинал злиться. Химари говорила: «Я устала» или «Мне нужно учиться». Он не верил, но отставал.

Однажды он позвонил и сказал спокойным, ровным голосом:

— Химари. Я подумал. Может, нам нужно сделать перерыв в отношениях?

Она замерла.

— Что?

— Перерыв. На время. Ты все равно избегаешь меня, мы почти не видимся. Я не понимаю, что с тобой происходит, и ты мне не объясняешь. Это нечестно по отношению ко мне. Мне нужно спокойствие, нужно готовиться к экзаменам, думать о будущем. А ты... ты меня просто выматываешь.

— Ты предлагаешь расстаться? — тихо спросила Химари.

— Нет. Я предлагаю перерыв. Мы можем встретиться через месяц-два, поговорить, понять, что мы чувствуем. Если ты захочешь. — Он сделал паузу. — Но, если нет... значит, так тому и быть.

Химари молчала. Внутри все оборвалось.

«Он просто уходит, — поняла она. —Он не хочет меня, хочет избавиться от обузы. Я стала ему неудобна, и он меня отбрасывает».

— Если ты так хочешь, — сказала она. — Пусть будет перерыв.

— Спасибо, что понимаешь, — ответил Кейташи. — Я позвоню тебе через месяц. Хорошо?

— Хорошо.

Она положила трубку. Посидела на кровати, глядя в стену. Внутри была пустота — уже привычная, знакомая.

«Он меня не любил, — подумала она. —Я просто была частью плана. Удобной частью. А когда стала неудобной — он меня выбросил».

Она легла на кровать и закрыла глаза. Слезы не шли. Только пустота.

Она решила, что больше никогда никого не полюбит. Никогда не даст никому шанса причинить ей такую боль.

4. Полярная кузница

Самолет заходил на посадку сквозь плотную пелену облаков. Александр прилип к иллюминатору, пытаясь разглядеть землю. Внизу простиралась выжженная, черно-бурая тундра, кое-где припорошенная первым снегом. Ни деревца, ни кустика — только бескрайняя, мертвая пустошь, и среди нее серые пятна панельных пятиэтажек, трубы заводов, клубы пара.

— Норильск, блин, — буркнул сосед слева, мужик с легким перегаром. — Родина трех царей: Мороза, Ветра и Тяжелых трудовых денег. Первый раз сюда, парень?

— Первый, — признался Саша, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Ничего, привыкнешь. Или сбежишь.

Самолет тряхнуло при посадке. Из динамиков проскрежетали про температуру за бортом: минус тридцать два. В Рязани в это время ноябрьская слякоть, а тут уже лютый мороз.

Трап подали прямо в аэропорт — маленькое, тесное здание с запахом мазута и дешевых сигарет. Первое, что ощутил Саша, выйдя из самолета, — воздух. Он был другим. В горле першило, а легкие будто схватило ледяными клещами. Ветер — пронизывающий, злой, срывающий шапку — сразу дал понять: здесь все серьезно.

В отделе кадров комбината его встретили без лишних сантиментов. Худой парень с бланками продиктовал: «Общежитие на улице Павлова, комната 417. Рабочий день с восьми утра, обед с часу до двух, выходные скользящие. За прогулы — выселение и билет за свой счет. Понял?»

Общага оказалась типичной «кораблиной» — пятиэтажка, где в каждой комнате по четыре койки, общий коридор, туалет и душ на этаже. Саше выделили угол в комнате, где уже жили двое: Толик из Челябинска, худой парень с золотым зубом, и Вован — здоровенный детина с лысой головой, работавший на обогатительном комбинате.

— О, свежее мясо! — усмехнулся Толик. — Сварщик? Повезло. Там хоть в тепле, а мы на улице мерзнем.

Саша бросил чемоданы на свободную кровать. Пружины жалобно скрипнули. На подоконнике грудились банки с тушенкой, буханка черного хлеба, алюминиевая кружка.

— Первые две недели акклиматизация, — предупредил Вован, не отрываясь от газеты. — Башка болеть будет, тошнить, спать захочется постоянно. Не пугайся. Чай пей с облепихой, тут в столовой дают бесплатно. И главное — не пей на ночь, а то сердце остановится. У нас такой случай был.

Цех, куда его определили, назывался «Электролизный». Гигантское помещение с высоченными потолками, запахом серы и аммиака, грохот кранов и лязг металла. Бригадир, дядька лет пятидесяти с прокуренным голосом и орденом на кителе, оглядел Сашу, как бычка на бойне.

— Петров? Красный диплом? Ну-ну. Сейчас покажешь, чему вас в училище учили.

Саша надел робу, каску, сварочную маску. Первый шов дался легко — рука помнила. Второй, третий. Бригадир молча наблюдал, потом кивнул: «Нормально. Пойдешь на сварку никелевых ванн. Там работа подотчетная — швы должны быть идеальными, иначе кислота пойдет. Ошибка — выговор. А если емкость лопнет — посадят. Понял?»

Зарплата была как обещали. После вычетов за общежитие, питание и спецодежду на руки выходило чуть меньше обещанного. Но для Рязани — космос. Однако в Норильске продукты были дорогие: молоко в полтора раза, мясо — вдвое.

Первые два месяца были адом. Акклиматизация выматывала: Саша постоянно хотел спать, кружилась голова. Бригадир ругался за медлительность, но другие сварщики подсказывали: «Ничего, прорвешься. Тут все через это проходят». К Новому году он более-менее втянулся. Рука набрала нужную скорость, швы стали ровными, как по линейке.

В январе он отправил первое письмо в Рязань и перевел денег. «Мама, папа. Я тут устроился. Работа тяжелая, но платят хорошо. Держитесь. Саша».

Ответ пришел через две недели. Мать плакала на почте, прочитав письмо. Отец, обычно скупой на эмоции, написал всего одну фразу: «Ты молодец. Мы гордимся».

Лето 1991-го в Норильске было хотя бы не морозным. Солнце не заходило круглые сутки — полярный день. Саша уже привык спать с плотными шторами, хотя поначалу это сводило с ума.