Иван Петров – Кибербио (страница 5)

Как-то в августе, после смены, он зашел в комнату отдыха. Там висел черно-белый телевизор, и диктор дрожащим голосом объявил: «В стране введено чрезвычайное положение. Президент Горбачев отстранен от власти. Создан Государственный комитет по чрезвычайному положению».

Толик присвистнул:

— Ну все, братва. Конец.

Вован молча налил из припрятанной бутылки. Саша отказался. В голове была одна мысль: а завод-то работать будет? Зарплату-то заплатят?

Дальше события закрутились как в калейдоскопе. ГКЧП провалился, Горбачев вернулся, но страна уже не слушалась. Ельцин на танке. Беловежские соглашения. Саша помнил тот день: 8 декабря 1991 года. Он стоял в цеху, варил очередной шов, когда бригадир глухо сказал: «Все, парни. Нет больше Союза. Подписали. Готовьтесь — теперь и завод наш, может, прикроют и попилят на металлолом. Никому мы не нужны в новой России».

По цеху поползли слухи: комбинат хотят приватизировать, продать за бесценок иностранцам. Кто-то говорил, что все северные города закроют — слишком дорого содержать инфраструктуру, слишком много льгот. «Новая власть скажет: уезжайте, ребята, куда хотите, а здесь теперь рынок».

Люди начали паниковать. Соседи по общежитию — Толик и Вован — уже упаковывали чемоданы.

— Саш, вали отсюда, пока не поздно! — кричал Толик. — Езжай в Рязань, к родителям. Там хоть земля есть, огород, не пропадешь. А здесь все рухнет.

Но Саша медлил. В нем боролись страх и упрямство. Он вспомнил пустые полки рязанских магазинов, умирающий завод отца, мать, которая варила пустые щи. Дома было не лучше — может, даже хуже. Там гарантированно нищета. А здесь хотя бы призрачный шанс.

В кабинете начальника цеха устроили собрание. Седоусый директор, Владимир Иванович, до этого молчаливый и жесткий, выглядел непривычно уставшим.

— Товарищи... граждане, — начал он. — Страна теперь другая. Россия. Но комбинат не закроется. Я веду переговоры. Предприятие переведут в акционерное общество, контрольный пакет останется у государства. Нас не бросят — слишком много нужно стране цветных металлов. Но будут трудности. Огромные. Зарплату могут задержать, но заплатят. Кто хочет уезжать — уезжайте сейчас. Время есть. Кто останется — тому будет тяжело. Но потом, если выдержим, — мы станем одними из немногих, у кого в этой стране будут работа и деньги.

В зале зашумели. Кто-то крикнул: «А обещанные квартиры?», «А северный стаж?». Директор поднял руку:

— Все, что обещано советской властью, теперь под вопросом. Но обещаю: если останетесь и будете работать — я буду биться за каждого. Я сам не уеду, тут остаюсь, понимаете? И вы оставайтесь. Или не оставайтесь — решайте.

Саша стоял в конце зала, прислонившись к колонне. Переводил взгляд с одного лица на другое. В глазах старых рабочих он видел ту же растерянность, что и в своих.

Ночью он долго не спал. Смотрел в маленькое окно, за которым чернела полярная ночь с редкими огоньками. Написал письмо родителям: «Мама, папа. Тут все непонятно, но работу предлагают, я не поеду. В Рязани работы нет, я буду сидеть у вас на шее, а там и без меня туго. А здесь я нужен. Завод, похоже, выживет. Не волнуйтесь. Деньги буду высылать, как смогу. Саша».

Он запечатал конверт и вышел в коридор покурить. Там уже стоял Вован с потухшей сигаретой.

— Остаешься? — спросил лысый детина.

— Остаюсь, — ответил Саша.

— Зря. Но... уважаю. Я тоже остаюсь. Не в Челябинск же мне, там теперь бандиты постреливают. А здесь хотя бы мороз убивает, а не пуля.

Они пожали друг другу руки.

1992 год оказался кошмаром, как и предупреждал директор. Зарплату задерживали на три-четыре месяца. Когда выдавали — деньги обесценивались быстрее, чем их успевали тратить. В магазинах лежали одни консервы и крупы, свежее мясо доставалось только по блату. Но комбинат работал. Никель, медь, кобальт — все это оказалось востребовано даже в новой России, особенно когда на заводах появились иностранные заказчики.

Саша вкалывал по двенадцать часов, часто без выходных. Научился экономить на всем, кроме отправки денег домой. Каждый месяц он переводил родителям половину зарплаты — сначала его рубли тут же превращались в ничто из-за инфляции, потом, после новой денежной реформы, валюта сделалась устойчивей.

К 1994 году комбинат окончательно утвердился на ногах. Акционирование прошло, но директор сдержал слово — рабочих не сокращали. Северный завоз продуктов отлаживали через собственные снабженческие структуры. Появились первые импортные товары в магазинах — правда, по бешеным ценам, но хоть что-то.

Александр получил повышение — стал бригадиром сварщиков. Теперь он сам учил молодых, показывал им швы. И его заметили.

Прошло пять лет. 1996 год.

Александр сидел в той самой кухне в Рязани, где когда-то родители пили чай без сахара. Сейчас перед ними на столе лежала копченая колбаса (сейчас ее называли «сервелат»), сыр, масло, даже бананы — мать специально купила к приезду. В углу гудел новый холодильник «Стинол», тоже его подарок. Отец, Петр Ильич, орден на груди уже не носил и говорил вполголоса:

— А мы с матерью не верили, что выживем. Завод наш закрыли в девяносто третьем. Я пошел в сторожа, мать — уборщицей. Если бы не ты, Саша — по миру бы пошли. А сейчас — смотри, ремонт сделали, холодильник, телевизор импортный, видеомагнитофон. Соседи завидуют.

Мать плакала — теперь уже от счастья.

— Сашенька, а когда ты сам-то женишься? Когда домой вернешься? Мы так хотим внуков.

Александр усмехнулся. Он был крепче, чем пять лет назад. На лице — морщины от ветра и мороза, руки в мелких шрамах от окалины. Но глаза остались ясными.

— Мам, может, еще нескоро. Там дела. — Он помолчал. — Но знаете, я ни разу не пожалел, что остался. Вы же живы, здоровы. Денег хватает. И я на месте. Норильск — это, конечно, ад. Но он платит за ад. И пока он платит — я буду там. Ради вас.

Он достал из кармана фотографию, сделанную на заводе: он в каске, на фоне цеха, рядом — бригада, все улыбаются.

— Вот так я живу, — сказал он. — И ничего.

Вечером, когда родители легли спать, Александр вышел на крыльцо. Вдохнул сырой рязанский воздух. Вспомнил, как шесть лет назад стоял здесь и читал объявление про север. Тогда он не знал, что будет развал, задержки зарплаты и полярные ночи. Но знал одно: он сделал правильный выбор.

Потому что его семья больше не нуждалась.

5. Сто лет

Дом престарелых пах дезинфекцией и старой мебелью. Этот запах всегда вызывал у Химари смешанные чувства — что-то между детским страхом перед больницами и ощущением уюта бабушкиного дома, который остался только в воспоминаниях. Она поморщилась, когда они вошли в вестибюль, но мать взяла ее за руку и сжала — несильно, ободряюще.

— Бабушка ждет, — сказала она. — Ей сегодня сто лет. Постарайся улыбаться.

Химари кивнула. Она взяла цветы — большие белые хризантемы, бабушкины любимые — и пошла за матерью по длинному коридору. Стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет, повсюду висели картины с пейзажами и фотографии постояльцев в молодости. У каждой двери стояли таблички с именами.

Они нашли бабушку в общей гостиной. Она сидела в кресле у огромного окна, выходившего в небольшой сад, и улыбалась. На коленях у нее лежал старый плед, который она вязала много лет назад, но так и не закончила.

Бабушка была маленькой и сморщенной, ее тело сжималось с каждым годом, становясь все более хрупким. Белые, почти прозрачные волосы были собраны в тонкий пучок на затылке. Ее глаза, выцветшие от времени и от жизни, смотрели на мир с той особенной детской радостью, которая иногда появляется у очень старых людей — когда они уже перестали бояться и научились принимать все как есть. Деменция много лет стирала ее память, но иногда, в редкие моменты ясности, она становилась прежней — острой, живой, с хитринкой во взгляде.

— Бабушка, — сказала Химари, подходя. — С днем рождения!

Старушка повернула голову. Посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. И вдруг улыбнулась — широко, узнавая, и эта улыбка осветила старческое лицо, сделав его почти молодым.

— Химари! Моя девочка! Ты пришла! — Она протянула руки, и Химари обняла ее, чувствуя хрупкость старого тела под тонкой кофтой. Пахло от бабушки мятой и старым деревом — уютно, по-домашнему, как в детстве, когда она проводила у нее целые летние каникулы.

— Мы принесли тебе цветы, — сказала мать, ставя вазу на стол. — Хризантемы. Ты любишь.

— Люблю, — кивнула бабушка. — Моя мама тоже любила хризантемы. Она сажала их в саду каждую весну. Желтые, белые, красные... Однажды я сорвала их все и принесла в дом. Она рассердилась, но потом мы поставили их в вазу, и они стояли целую неделю. Боже, как давно это было...

Они посидели немного, выпили чаю, съели по кусочку торта, который принесли сотрудники дома. Бабушка была спокойна и тиха, только иногда ее взгляд становился отсутствующим, и она начинала смотреть в пустоту, будто видела что-то, невидимое другим. Но потом она снова возвращалась в настоящее, улыбалась и задавала вопросы о том, как у Химари учеба, как дела у ее матери, не собирается ли внучка замуж.

— Я пока не думаю о замужестве, бабушка, — ответила Химари, стараясь улыбнуться.

— Не думаешь? — Бабушка наклонила голову, и в ее взгляде мелькнула лукавая искра. — А я в твоем возрасте уже была замужем. Двадцать один год — самое время. У тебя есть кто-то на примете?