Иван Петров – Кибербио (страница 6)

— Бабушка, — вмешалась мать, — не дави на нее. У нее еще вся жизнь впереди.

— Вся жизнь, — эхом повторила бабушка, и что-то в ее голосе изменилось. Она посмотрела на Химари долгим, пронзительным взглядом, и в нем появилась ясность — та самая, которая наступала в редкие моменты. — Химари, девочка моя... ты знаешь, как я рада, что ты родилась?

— Знаю, бабушка, — ответила Химари, чувствуя, как что-то сжимается внутри.

— Нет, не знаешь. Ты не знаешь всей истории. — Бабушка наклонилась вперед, ее глаза стали яснее, чем за весь день. — Я хочу рассказать тебе еще раз. Чтобы ты запомнила и никогда не забывала.

Химари кивнула. Она знала эту историю наизусть. Бабушка рассказывала ее много раз — особенно в последние годы, когда ее память начала путаться, и она все чаще возвращалась к своим самым ярким воспоминаниям. Но Химари не стала перебивать. Иногда человеку нужно рассказывать свою историю, чтобы помнить, кто он есть.

— Мой отец — твой прадедушка — был хибакуся. Он пережил Хиросиму, — начала бабушка, глядя куда-то далеко, за спину Химари, в свое прошлое. — Акира — так его звали — был еще мальчиком, когда все случилось. Он еще не ходил в школу. И это были его самые яркие воспоминания. Самые страшные. Но тогда, в том аду, он выжил.

Химари слушала и чувствовала, как слова бабушки проникают под кожу. Она слышала эту историю много раз, но сейчас, когда сама сидела в этой комнате с пустотой в груди, каждое слово отдавалось эхом внутри.

— В тот день, — продолжала бабушка, — Акира был далеко от эпицентра. Достаточно далеко, чтобы не погибнуть мгновенно. Но достаточно близко, чтобы видеть все. Он видел небо, которое стало белым, а потом оранжевым. И ударную волну, которая сметала дома, как карточные домики. А еще людей, которые бежали по улицам с обгоревшей кожей, которая свисала с них клочьями. Людей, которые падали и уже не вставали. Он был маленьким, но запомнил каждую деталь. Он помнил эти лица всю свою жизнь.

Бабушка замолчала. Ее глаза были влажными. Она смотрела в окно, на сад, но не видела его.

— Его мать была беременна, — продолжила она. — Отец служил в армии, и они остались вдвоем. Они выжили, но не все. Ребенок, которого она носила, погиб в тот день. И она больше никогда не могла иметь детей. Радиация убила в ней эту возможность.

Она перевела взгляд на Химари.

— Сам Акира тоже получил большую дозу радиации. Он облысел на всю жизнь — у него никогда не было волос. И были хронические проблемы с желудком. А в конце концов он умер от рака. Рака, который ему подарила та бомба.

— Бабушка, — тихо сказала Химари, — может, не надо...

— Надо, — твердо сказала бабушка. — Ты должна знать. Их спасло то, что отец вернулся с войны. Он был инженером. Квалифицированным, хорошим. Его пригласили на работу в Токио, и они уехали. Спаслись. Но всю оставшуюся жизнь скрывали, что жили в Хиросиме. Потому что к хибакуся относились как к прокаженным. Люди боялись заразиться, боялись, что они приносят несчастье. Их избегали. Никто не хотел с ними дружить. Акире пришлось несколько раз менять школу, потому что дети не хотели сидеть с ним за одной партой.

Она снова замолчала. В гостиной было тихо — только часы тикали на стене.

— Мой отец, Акира, думал, что у него никогда не будет детей. Радиация сделала свое дело. Он смирился с этим, но очень хотел семью. И когда встретил мою мать, он не верил, что у них что-то получится. Не думал, что сможет подарить ей ребенка.

Бабушка повернулась к Химари, и в ее глазах стояли слезы.

— Но я родилась вопреки всему. Вопреки бомбе, радиации, врачам. И когда увидел меня в первый раз, он заплакал: не мог поверить, что у него есть дочь. Он держал меня на руках и говорил: «Это чудо, настоящее чудо». И он был прав.

Химари слушала и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то теплое. Она думала о бабушке, которая сидела перед ней — сто лет жизни, боли и радости, сто лет борьбы. А еще о прадедушке Акире, который выжил в аду, но смог полюбить и создать семью, о его матери, которая потеряла ребенка в Хиросиме и больше никогда не могла иметь детей. И о себе.

«Моя бабушка родилась вопреки всему, — поняла она.— Моя мать родилась вопреки всему. Я родилась вопреки всему. Целая цепочка случайностей, которые привели к тому, что я сижу здесь, в этом кресле, с бабушкой в день ее столетия. И каждая из этих случайностей — чудо».

— Сейчас мне сто лет, — сказала бабушка, и ее голос стал тверже. — Я видела многое. И войны, и как меняется мир, как уходят те, кого я любила. Но никогда не переставала улыбаться. Потому что знаю: я — чудо. И ты — чудо, Химари. Никогда не забывай этого. Твоя жизнь — это не случайность. Это дар. Даже когда кажется, что все потеряно, помни: ты здесь, жива и можешь сделать этот мир лучше.

Химари смотрела на бабушку и не могла вымолвить ни слова. Слезы текли по ее щекам, но это были не слезы боли. Это были слезы осознания.

Позже, когда они прощались, бабушка обняла ее и прошептала на ухо:

— Прости себя, девочка. Что бы ты ни сделала — прости. Жизнь слишком коротка, чтобы нести на себе груз вины. Мы все ошибаемся, совершаем поступки, о которых жалеем. Но мы не должны позволять этому уничтожать нас.

Химари замерла. Может, бабушка просто чувствовала или видела в ее глазах ту же боль, которую когда-то носила сама.

Она не стала спрашивать, просто поцеловала бабушку в щеку и вышла.

На улице, когда мать спросила, не поехать ли им вместе домой, Химари покачала головой.

— Я пойду прогуляюсь. Мне нужно подумать.

Мать посмотрела на нее с тревогой, но не стала спорить. Только сжала руку и сказала:

— Возвращайся не поздно.

Химари кивнула и пошла по улице, сама не зная куда. Токио шумел вокруг — привычный, равнодушный, огромный. Машины сигналили, люди спешили, светофоры мигали красным и зеленым. Она шла по мосту через реку, смотрела на воду и думала.

«Я убила своего ребенка, убила продолжение самой себя. Чудо, которое случилось вопреки всему. Это моя вина. Мой выбор, ошибка».

Она смотрела на темную воду и представляла, как ее тело падает вниз. Один шаг — и все кончено. Никакой боли, вины, пустоты. Просто тишина.

«Но если я сама умру, наказав себя за свой поступок, — подумала она, —то не исправлю того, что сделала. Я только добавлю к одной смерти еще одну. Моя мать потеряет дочь, бабушка переживет правнучку. Кейташи скажет: “Ну, так и знал, она свихнулась”. И я так и останусь в памяти людей как та, кто не справилась, сломалась и выбрала путь избегания».

Она вспомнила слова бабушки: «Ты — чудо. Твоя жизнь — это дар». Она вспомнила прадедушку Акиру, который выжил в Хиросиме, потерял все, но все равно жил, любил и создал семью. Она вспомнила свою мать, которая одна воспитывала ее, работала на трех работах, но никогда не жаловалась.

«Они не сдались, — поняла Химари. —Они прошли через ад, но не сломались. А я? Я тоже не сломаюсь. Не позволю этой смерти уничтожить меня, а своей ошибке стать приговором».

Она отошла от перил. Сделала глубокий вдох. Посмотрела на небо, которое уже начинало темнеть, и прошептала:

— Я пойду другим путем, не выберу смерть. Я выберу жизнь и не забуду тебя, мой малыш. Ты всегда будешь в моем сердце. Но я не позволю твоей смерти убить меня. Я буду жить. И сделаю так, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы я могла гордиться собой и ты мог бы гордиться мной, если бы родился.

Она пошла домой. Твердым шагом, медленно и ровно. Каждый шаг был маленькой победой и выбором — жить, несмотря на боль. Она шла через город, через толпу, и ей казалось, что она идет из одного мира в другой. Из мира отчаяния — в мир надежды.

Когда Химари подошла к своему дому и увидела свет в окне — мать ждала ее с ужином, — она почувствовала, как внутри зажглась маленькая, хрупкая искра. Не легкость, не радость. Просто надежда. И, возможно, это было начало.

Она поднялась по лестнице, открыла дверь, улыбнулась матери и сказала:

— Я голодна. Что у нас на ужин?

6. Закон всемирного притяжения

Автобус тряхнуло на выбоине, и Нигора, прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, уставилась в серую мглу за окном. Тундра, редкие столбы, сопки. Снег, снег, снег.

Она ехала из аэропорта в новый город и вспоминала, как все началось.

Это случилось на последнем курсе. Нигора уже тогда твердо решила: обратно в Фергану она не вернется. Там — отец с его «Я нашел тебе жениха», брат, который в любом споре бил кулаком по столу, и запах лепешек, который когда-то был родным, а теперь душил, как петля.

Она перебрала в голове варианты: Ташкент — слишком близко, да и во всем постсоветском Узбекистане достанут. Москва — слишком страшно. Казань, Новосибирск, Екатеринбург — просто чужие названия без всякой зацепки.

Требовался человек, который знает все про разные города. И такой человек был.

Абдулла Каримович, старый профессор педагогики, сухой, с желтыми пальцами, когда-то объездил половину СССР с лекциями, проверками и дружескими визитами. У него везде были знакомые: в школах, в вузах, в отделах образования. «Если кто и подскажет, куда можно уехать с дипломом физика, то только он», — подумала Нигора.

Она подошла к нему после лекции, когда он уже собирал портфель.

— Абдулла Каримович, можно спросить? Вы много людей знаете по разным городам... Я хочу уехать. Подальше. Чтобы семья не достала. Посоветуйте что-нибудь.