Иван Петров – Кибербио (страница 3)
Она остановилась, уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться.
Она записалась на прием к гинекологу на следующий день.
Кабинет был маленьким и стерильным. Пахло дезинфекцией. Химари сидела на кушетке, сжав руки в кулаки.
— Вы уверены? — спросила врач, женщина лет пятидесяти с добрыми, но усталыми глазами. — Это серьезное решение.
— Я уверена, — сказала Химари. Голос не дрогнул.
Ей выписали таблетки. Объяснили, как их принимать, какие могут быть побочные эффекты. Химари слушала внимательно, кивала, задавала вопросы. Врач смотрела на нее с сочувствием, но ничего не сказала. Она знала — в таких случаях лучше не пытаться переубеждать.
Дома Химари приняла первую таблетку. Потом вторую. Смотрела в окно, ждала. Ничего не происходило. Живот не болел, крови не было. Только пустота внутри — та самая, к которой она начала привыкать.
— Все, — сказала она вслух. — Как будто ничего и не было.
Она думала, что ей станет легче. Но стало только тяжелее. Химари ушла в свою комнату, села на кровать, обхватила колени руками и заплакала. Не от боли, не от страха. От потери. От того, что все, что было внутри нее — маленькая жизнь, часть ее самой, — исчезло. Теперь там была только пустота.
Она заплакала и долго не могла остановиться.
2. Комсомольская путевка
Осень в Рязани выдалась на удивление ласковой. Александр, подтянутый парень с ясными глазами и твердой рукой, стоял на крыльце родительского дома и вдыхал свежий ветер. К своим двадцати двум годам у него за плечами была служба в армии, а в активе — красный диплом сварщика-профессионала, в кармане — комсомольский билет, который превращался или уже превратился в бесполезную красную книжечку, и ни капли сомнений.
В училище говорили: «Будешь работать на заводе, как отец». А что? Отец, Петр Ильич, человек уважаемый, двадцать пять лет у станка — орден Трудового Красного Знамени имеет. Только вот времена немного поменялись. По телевизору говорили странные слова: «ускорение», «гласность», «перестройка». Из этого самого телевизора начало веять свободой и красивой жизнью, но, как это часто бывает, все оказалось миражем, за которым скрывалась суровая действительность. Под видом борьбы с несправедливым обществом было разрушено все хорошее, что построил СССР, а взамен дали еще больше несправедливости. Данную ситуацию очень хорошо описал один политический деятель: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Завод, на котором работал отец, дышал на ладан, в родной Рязани начались перебои с продовольствием, пустые полки магазинов украшали только пыль, а город начали заполнять первые кооператоры, которые начинали превращаться в респектабельных бизнесменов, а за ними и различные криминальные элементы, промышлявшие рэкетом.
А Саше этого всего не хотелось. Конечно, просто так прозябать он не собирался, но достойную жизнь как-то нужно было строить!
Объявление на дверях техникума он заметил сразу. Красочный плакат: «Молодежь! На стройки Севера! Высокие заработки, жилье, перспектива роста! Обращаться в горком комсомола». Заводы, производящие ценные металлы, которые можно было продавать на мировом рынке, не закрывались никогда. Даже с приходом капиталистических отношений они оставались немногими очагами стабильности в эпоху перемен. Александр решил попытать счастья и подал заявку.
— Смелое решение, — одобрил мастер Павел Сергеевич, сам ездивший строить БАМ и получивший благодаря этому квартиру в родной Рязани. — Норильск — это школа жизни. Там такие заводы, такие возможности! Стране металл дает. Почетное дело, и зарабатывать будешь соответствующе.
Рекрутер, молодой парень с комсомольским значком, приехал прямо в общежитие. Разложил на столе яркие буклеты: цеха высотой с пятиэтажку, улыбающиеся рабочие в новеньких ватниках, вечерний город с огнями. Все это напоминало эпоху, уходящую в прошлое.
— Слушай, друг, — бодро начал он, — через три месяца твоя ставка вырастет в три раза. Льготная выслуга: год за два. Жильем обеспечим, а как выработаешь северный стаж, дадим квартиру в любой точке Союза — хоть в Рязани, хоть в Сочи. А главное — опыт, какого нигде не получишь. Норильский комбинат — флагман индустрии. Хочешь стать настоящим мастером — поехали!
Саша не колебался ни минуты. Конечно, устаревшие лозунги комсомольского активиста вдохновляли его не сильно, но он понимал, что там платят нормальные деньги, а это главное. Потому пошел к родителям, чтобы сообщить о своем решении:
— Мама, папа! Не волнуйтесь, все будет отлично. Еду на Север, в Норильск. Это не просто работа — это путевка в жизнь! Я вернусь с деньгами, с опытом, а тут, к сожалению, перспектив не вижу.
Глаза Александра в этот момент светились решительностью.
Родители хоть и вздыхали, но выразили поддержку:
— Сашенька, раз сердце зовет — поезжай. — Мама добавила: — За тебя молиться буду. Там тяжело работать, но ты справишься. Береги себя, но и не робей. Бог в помощь!
В начале ноября, когда первый снежок припорошил рязанские поля, Саша стоял на перроне вокзала. Рюкзак за спиной, два чемодана — в том числе теплые вещи. Папа, как опытный любитель зимней рыбалки, сказал: «Нужно одеваться теплее и о здоровье заботиться, не надеясь, что кто-то о тебе подумает, а то можно и воспаление легких заработать». Провожать пришел друг Женька, сосед по общаге, хлопнул по плечу: «Счастливо, Санек! Докажи, что рязанские не лыком шиты!»
Маршрут Александра был такой: на поезде до Москвы, а оттуда уже самолетом до Норильска. Поезд тронулся. За окном поплыли поля, перелески, редкие деревни. Саша выглянул в окно — солнце пробивало тучи. Хороший знак. Он достал из кармана фотографию: мать, отец и он у нового «Запорожца». Отец тогда только что получил премию, мать смеялась. Скоро у него еще лучше будет.
Знаю: будет трудно, но я трудностей не боюсь. Норильск, встречай!
Поезд мерно стучал колесами, унося его в новую, большую жизнь. Впереди была полярная ночь, морозы за пятьдесят, работа на пределе человеческих возможностей. Но Саша не боялся. Он знал: там, среди труб и вечной мерзлоты, будет коваться его светлое будущее.
Ничего, справимся. Мы же советские люди.
3. Пустота
Жизнь вернулась в привычное русло. Химари снова ходила на лекции, готовилась к экзаменам, улыбалась одногруппникам. Она научилась делать вид, что все хорошо. Никто не замечал, что внутри у нее пустота.
Кейташи позвонил через два дня после аборта. Голос был бодрым, почти радостным.
— Привет, Химари. Все прошло?
— Да, — сказала она.
— Ты молодец. Я так переживал за тебя. Давай сегодня сходим в кафе? Я знаю одно место, там отличный кофе.
Она хотела отказаться. Но не смогла. Сказала:
— Хорошо. Давай.
Они встретились после занятий. Кейташи выглядел расслабленным и счастливым — он нес что-то о своей новой научной статье, о перспективах в кардиологии. Химари слушала и кивала. Она знала, что он говорит о важных вещах, но слова не достигали ее сознания.
Они зашли в уютное кафе, сели за столик у окна. Кейташи сделал заказ. Химари смотрела в окно на прохожих. Жизнь шла своим чередом, и ей казалось, что она наблюдает за ней со стороны — отстраненно и безучастно.
Вдруг за соседний столик села семья. Мама, папа и мальчик лет трех. Мальчик был непоседливый, он ерзал на стуле, смеялся, тянул руки к еде. Родители улыбались, пытались его успокоить, но он продолжал крутиться и бегать вокруг стола.
Химари смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. Она взглянула на мальчика: на его круглые щеки, смеющиеся глаза, ручки, которые он тянул к родителям. Взглянула на мать, которая поправляла ему волосы и целовала в макушку.
От этой мысли ей стало дурно. Она отвела взгляд, но не могла перестать слышать их голоса — радостные, беззаботные, настоящие.
Мальчик сорвался с места. Он побежал по залу, смеясь, и вдруг столкнулся с Кейташи. Стакан сока, стоявший на краю стола, опрокинулся прямо ему на рубашку.
— Ой! — воскликнул Кейташи. — Черт!
Он вскочил, отряхиваясь. Родители мальчика подбежали, начали извиняться, предлагали заплатить за химчистку. Кейташи улыбнулся, сказал, что ничего страшного, но его лицо было напряженным.
Когда они отошли, он тихо сказал Химари:
— Такой обормот не даст спокойно отдохнуть. Пойдем отсюда. Не будем ждать заказ.
Они ушли. На улице Химари спросила:
— Он же просто ребенок. Почему ты так разозлился?
— Я не разозлился, — ответил Кейташи. — Но это же неуправляемый хаос. Родители не могут с ним справиться. И всюду с собой таскают. В кафе, в парк... Где можно отдохнуть?
Химари ничего не сказала.
Они пошли в парк. Купили по мороженому. Было тепло, на аллеях гуляли люди с собаками — кто-то с большим золотистым ретривером, кто-то с маленьким пуделем. Химари смотрела на них и улыбалась. Она любила собак.
— Я не понимаю этих людей, — сказал Кейташи, глядя на девушку, которая выгуливала лабрадора. — Зачем заводить мохнатого зверя? Гулять с ним каждое утро, таскать на прививки, тратить деньги... Это же просто обуза.
— Может, они любят их, — тихо сказала Химари, — и им нравится заботиться о ком-то.