Иван Петров – Кибербио (страница 1)
Кибербио
1. Точка отсчета
Химари сидела на подоконнике своей крошечной комнаты в маминой квартире и смотрела вниз на Токио. Десятый этаж. Асфальт. Машины, похожие на игрушечные. Если прыгнуть — все закончится быстро. Мгновение. И никакой боли.
Она уже открыла окно, когда в дверь позвонили. Соседка, старушка Иноуэ, принесла забытый зонт. Химари улыбнулась, поблагодарила, закрыла дверь. И заплакала.
Она не всегда была такой. Раньше она была веселой, целеустремленной девушкой. Училась на стоматологическом факультете Токийского медико-стоматологического университета, одного из лучших в стране. Ей было двадцать один, она заканчивала выпускной курс и собиралась построить блестящую карьеру. Но что-то пошло не так.
Она пришла к врачу с жалобами на усталость. Сдала анализы. И узнала «диагноз», который не вписывался в ее представления о будущем. А потом — потеряла смысл. Все, что она строила, казалось, рухнуло в одно мгновение.
Химари провела рукой по лицу, вытерла слезы и посмотрела на свои руки. Маленькие, аккуратные. Руки, которые должны были лечить людей, но ставшие бесполезными.
Она вспомнила себя маленькой. Трехлетней Химари, которая обожала сладости. Она могла съесть целую коробку конфет за один вечер, а потом плакать от боли в зубах. Мать, уставшая после работы, вела ее к стоматологу, когда становилось совсем невмоготу. Но походы к врачу были редкими — мать работала мелким менеджером в одной из японских дзайбацу, воспитывала дочь одна, и отпроситься с работы было проблематично. Каждый пропущенный день означал вычет из без того небольшой зарплаты.
— Не плачь, Химари, — говорила мать, когда они сидели в очереди. — Скоро станет легче.
И становилось. Врач делал укол обезболивающего, сверлил, пломбировал — и боль уходила. Но оставался страх перед этим жужжащим инструментом. Перед запахом лекарств и беспомощностью, когда ты лежишь в кресле и не можешь ничего изменить.
Она встала, подошла к маленькому столику, взяла зеркало. Посмотрела на себя: заплаканное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Она не узнавала себя.
— Кто ты? — спросила она свое отражение. — Что ты делаешь со мной?
Отражение молчало.
Она вспомнила, как выбирала профессию. В старшей школе она решала, куда поступать. Мать советовала что-то спокойное, стабильное. Но Химари помнила зубную боль и те моменты, когда лежала в кресле, а врач избавлял ее от страданий. Ей хотелось быть той, кто уничтожает страх. Той, к кому приходят с болью, а уходят с улыбкой.
— Я хочу лечить зубы, — сказала она матери. — Как тот доктор, который помогал мне в детстве.
Мать удивилась, но не стала отговаривать. Стоматологи в Японии зарабатывают хорошо. Профессия уважаемая. А Химари славилась упрямством — если она что-то решала, ее было не переубедить.
Она поступила. Училась. Сдавала экзамены. Студенческая жизнь была насыщенной: лекции, практика, подработки. Химари нравилось учиться и понимать, как устроено человеческое тело. Она чувствовала себя нужной. Полезной. Живой.
Девушка закрыла глаза и убрала зеркало.
Она решила дать себе еще один шанс. Месяц. Она будет делать вид, что все хорошо, ходить на занятия и улыбаться. А потом посмотрит, что получится.
Той ночью она не спала. Сидела в темноте и думала о будущем, которого, возможно, не случится. О матери, которая работала всю жизнь, чтобы вырастить ее. О врачах, которые лечили ее зубы и подарили мечту. О том, что даже сейчас, в этом отчаянии, где-то внутри теплилась искорка надежды — глупая, иррациональная, но живучая.
— Я справлюсь, — прошептала она в темноту. — Должна справиться.
Она не знала, что через несколько дней в ее жизни появится человек, который изменит все. Что она встретит кого-то, кто покажет ей, что жизнь может быть другой и даже в самом темном месте можно найти свет.
Но это будет позже. А пока Химари сидела в темноте и ждала утра.
Она почти не помнила отца, тот исчез из их жизни, когда ей было четыре года, и больше не появлялся.
Химари знала о нем только по рассказам матери. Хипующий ловелас, который постоянно изменял, перебивался случайными заработками, якшался с сомнительными людьми, возможно, даже с якудза. У него были длинные волосы, яркие рубашки и вечная улыбка, которая очаровывала женщин, но ничего не стоила.
— Зачем ты вышла за него замуж? — спрашивала Химари, когда подросла.
Мать вздыхала. Отводила глаза. Говорила тихо:
— Наверное, девочки любят плохишей. Я думала, что смогу его изменить. Думала, что он станет другим, когда родишься ты.
Не стал. Когда Химари было четыре, отец просто перестал возвращаться домой. Сначала на день. Потом на неделю. Потом навсегда. Мать подавала в розыск, ходила в полицию, но поиски не дали результатов. Он будто испарился. Или просто не хотел, чтобы его находили.
— Может, он умер, — говорила мать. — Может, просто ушел к другой женщине. Или в тюрьме. Я перестала искать ответы.
Химари не помнила его лица. Только смутный образ — высокий мужчина, который поднимал ее на руки и кружил по комнате. Запах табака и дешевого одеколона. Громкий смех, который заполнял всю квартиру. А потом — тишина.
Она не злилась на него, даже не думала о произошедшем. Он был пустым местом, дырой в семейной истории. Но иногда, когда смотрела на себя в зеркало, она видела его черты в своем лице — разрез глаз, линию скул, упрямый подбородок. Она не знала, радоваться этому или ненавидеть себя.
Химари была довольно привлекательна. Ее рост составлял сто семьдесят сантиметров — выше среднего, но не слишком, чтобы не выделяться. Она была худой, почти хрупкой, с маленькой грудью и едва заметными изгибами. Никаких силиконовых форм, никаких пышных бедер — просто стройное, естественное тело, которое она принимала таким, какое оно есть.
Лицо — милое, с мягкими чертами и большими глазами, которые могли быть теплыми, но теперь смотрели с тоской. Волосы — длинные, чуть ниже лопаток. Темные, прямые, блестящие. Она никогда не красила их, хотя подруги советовали попробовать что-то новое.
— Зачем? — отвечала она. — Я хочу быть собой и не собираюсь подстраиваться под кого-то.
Она не красила волосы, не делала пластические операции, не сидела на жестких диетах. Просто жила — в своем теле, со своими мыслями, со своей болью. И эта честность с самой собой была, наверное, единственным, что она сохранила.
Так что же так расстроило нашу героиню, как думаете?
Химари смотрела на тест и не могла поверить своим глазам.
Две полоски. Яркие, четкие, не оставляющие сомнений. Она перечитала инструкцию три раза. Потом еще раз. Полоски не исчезали.
Она сидела на полу в своей маленькой комнате, прижав колени к груди, и смотрела на пластиковую палочку, которая только что перевернула ее жизнь. Внутри не было страха. Но не было и радости. Только странное глухое оцепенение.
Она вспомнила его лицо, улыбку. Руки, которые держали ее, когда она плакала. Голос, когда он говорил, что любит. Они встречались больше двух лет. Планировали пожениться после выпуска. Это было так правильно, так естественно.
Теперь все изменилось.
Она отложила тест в сторону, встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Все та же Химари — худая, с длинными темными волосами и большими глазами. Но внутри нее теперь был кто-то еще. Крошечный и невидимый. Кто-то, кого она не планировала, не ждала, не просила.
Она не знала.
Всю ночь она не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок и думала. О том, как они встретились. Как он подошел в библиотеке, спросил, не занято ли место рядом. Как они разговорились — о лекциях, преподавателях, о жизни. Как он проводил ее до дома. Как поцеловал впервые — на пустынной улице под дождем, когда она промокла до нитки, а он смеялся и прижимал ее к себе.
Она любила его. Любила тверды руки, спокойный голос, уверенность в завтрашнем дне. Он был надежным, тем, на кого можно положиться. Идеальным женихом — с которым можно построить семью, дом и будущее.
Теперь все могло рухнуть.
На следующий день она записалась к гинекологу. Прошла обследование. Врач подтвердил: беременность есть, срок маленький, четыре-пять недель. Все в порядке. Можно рожать. Или не рожать, а можно поучаствовать в новой программе и отдать эмбрион государству, выбор за ней. Последний вариант она отмела как какой-то противоестественный. Пропаганда пока еще не сделала данный способ приемлемым для широкого круга людей.
Химари вышла из клиники, села на скамейку в парке и заплакала. Она не знала, что делать, потому что была, в сущности, еще ребенком — всего двадцать один. Она не была готова стать матерью. Но и убивать ребенка... она не могла и этого.
Химари позвонила Кейташи. Он приехал через час — на его лице было беспокойство.