Иван Мишин – Палач: Ядро гнева (страница 1)
Иван Мишин
Палач: Ядро гнева
КНИГА ВТОРАЯ: ПАЛАЧ: ЯДРО ГНЕВА
Пролог: Образец «Ядро-Альфа»
Началось с хруста.
Не с привычного звона стекла или щелчка предохранителя. Нет. Это был низкочастотный хруст, который рождался не в ушах, а где-то за ними, в самой кости черепа. Будто сама реальность, натянутая, как пергамент, трескалась под невыносимым давлением.
Я не видел этого. Я это чувствовал.
Потому что я спал. Или это называлось сном. Циклы глубокого стазиса, разорванные лоскутами кошмаров. Безвременье, наполненное эхом. Эхом ардоранских битв, где небо было цвета расплавленной меди, а воздух пах озоном и пеплом. Эхом моего собственного прошлого: грохот взрывов в пустыне, соленый привкус крови на губах, искаженное от ужаса лицо юнца, в которого я только что всадил три пули – опершись на контракт, который потом признали недействительным. Ментальная свалка. Свалка памяти и чужой боли.
Но сейчас кошмары отступили. Осталась только глухая, беззвучная тяжесть. И хруст.
Вот он снова. Громче. Будто ледник ломается в соседней комнате.
Я не мог пошевелить ни единой мышцей. Не мог открыть глаза. Моя плоть была отключенным устройством, разум – узником в скорлупе из биометала и закаленного стекла. Саркофаг. Ардоранский артефакт, моя последняя тюрьма. Сначала меня заточили в него ардоранцы, переплавив в оружие. Теперь – люди. Свои же, черт побери.
«Стабилизируйте давление в камере изоляции. Семьдесят процентов и удерживаем.»
Голос. Металлический, лишенный интонаций, просочился сквозь барьеры стазиса. Не слышал ушами. Воспринимал напрямую, как вибрацию в жидком наполнителе, окружавшем мое тело.
«Показатели «Ядра-Альфа» в норме. Нейронная активность соответствует REM-фазе, но с аномальными всплесками в лимбической системе.»
Второй голос. Женский. Напряженный. Знакомый.
Алекс.
«Доктор Пирс, ваш профессиональный комментарий?»
Третий голос. Холодный, гладкий, как лезвие скальпеля. В нем слышалось не требование информации, а проверка лояльности. Директор Келлер. Советник, превратившийся в палача с разрешением на все.
«Я… повторяю, что это крайне опасно. Мы не понимаем природу энергетической сигнатуры. Это не электромагнитное излучение, не тепловая энергия… мы даже не можем корректно ее измерить. Вмешательство может…»
«Может дать нам ключ к бессмертной армии, доктор. Или вы предпочитаете, чтобы Совета Земной Обороны интересовало, как именно образец ардоранского оружия оказался в распоряжении гражданского ученого, грубо нарушившего протоколы безопасности на объекте «Назарет»?»
Пауза. Ее молчание было красноречивее крика. Страх. Чувство вины. И злость. Я чувствовал и это – тупым, отдаленным эхом, будто кто-то бил в набат в соседнем городе.
«Сигнатура стабильна, – выдавила она. – Но это не статичная величина. Она… дышит. Пульсирует. Как сердце. Попытка «просканировать» ее с помощью квантового эха может быть воспринята как атака. Как угроза.»
«Именно этого мы и хотим, доктор. Чтобы оно ответило. Проявило свои защитные механизмы. Активируйте зонд. Уровень один.»
Хруст стал оглушительным. Теперь это был грохот, прошивающий меня насквозь. Не звук, а ощущение надвигающегося разлома. В моей груди, там, где вращалось холодное, вечно голодное солнце – кристалл Ядра – что-то шевельнулось. Сонное, раздраженное. Как древний хищник, которого тыкают палкой.
В черноте моего сознания вспыхнули образы. Не воспоминания. Предчувствия.
Трещина на стене лаборатории. Невидимая, но я видел ее. Она тянулась от пола к потолку, извиваясь, как молния. Из нее сочился не свет, не тьма. Небытие. Обратная сторона реальности.
Тени на бронестекле. Не тени от людей. Они двигались сами по себе, угловато, рывками, искажая отражения ученых, которые даже не подозревали, что уже не одни в комнате.
Лицо Келлера. Его глаза, лишенные всякого человеческого любопытства, горели только одним – алчностью. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня, на источник энергии, который хотел вырвать и поставить на конвейер.
И последний образ: земной шар, опоясанный огненной цепью. Не вулканы. Порталы. Десятки, сотни кровавых ран на теле планеты. И из них лилась не лава. Лилась пустота. Лился ад.
«Приборы готовы. Начинаем фазу «Извлечения», – проговорил Келлер. Его голос прозвучал как приговор.
В моей груди кристалл вздрогнул, будто от отвращения. Он почувствовал приближение чужого, холодного, механического прикосновения. Энергетический зонд. Игла, направленная в сердце спящего бога.
Мое мясное сердце сжалось в комок ледяного ужаса. Но где-то глубже, в самой сердцевине того, во что меня превратили, поднялось другое чувство. Первобытное. Яростное.
Голод.
Не мой. Его. Ядра. Оно спало, истощенное, изолированное. А теперь его тыкали. Будили. И оно просыпалось не для того, чтобы отвечать на вопросы. Оно просыпалось, чтобы есть.
Хруст перерос в оглушительный рев. Будто все стекла в мире разбились одновременно.
Алекс что-то кричала. Ее голос утонул в сиренах.
Иглу вонзили.
Кристалл ответил.
Не атакой. Рефлексом. Рывком, судорогой.
Волна энергии – не тепла, не света, а чистой, нефильтрованной духовной мощи Ар Дора – вырвалась из моей груди, как ударная волна без взрыва. Я не видел этого. Я был ее эпицентром. Я чувствовал, как она проходит сквозь стенки саркофага, сквозь бронестекло, сквозь плоть, металл и разум.
Оборудование вокруг взвыло и умолкло. Лампы вспыхнули и лопнули. Где-то рядом кто-то закричал – не от боли, а от ужаса, от перегруза, от того, что в его череп влилось нечто, для чего у мозга не было рецепторов.
А потом наступила тишина. Наполненная шипением коротких замыканий и прерывистыми всхлипами.
«Превосходно… – прошептал голос Келлера в этой тишине. В нем не было страха. Только лихорадочный, ненормальный восторг. – Сигнатура зафиксирована. Это именно то, что нам нужно. Подготовьте Элиум-буферы. Мы переходим ко второй фазе.»
Алекс что-то сказала. Слово «нет». Одно-единственное, отчаянное слово.
Ее не послушали.
А я снова погружался во тьму. Но уже не один. Теперь в моем сне, в моих «Снах Ядра», помимо эха битв, появилось что-то новое. Тонкий, высокий, невыносимый визг. Визг разрываемой материи. Визг реальности, которой воткнули нож в ребро и начали медленно поворачивать.
Это был не конец. Это была первая нота симфонии, которую они сами заказали. Симфонии ада.
И где-то в глубине, в самой черной точке моего сознания, впервые за долгие месяцы плена, зашевелилось нечто, что я считал навсегда утраченным.
Нет.
Не «нет» от отчаяния.
«Нет» от ярости.
Они разорвали завесу.
Теперь им придется иметь дело с тем, что пряталось за ней.
Со мной.
-–
Глава 1: Клетка для бога
Просыпаться – это было неправильное слово. Правильное – выдергивать. Выдирать сознание из липкой, плотной трясины небытия, как пинцетом вытаскивают занозу, впившуюся по самую шляпку. Каждый нейрон взвывал протестом, каждый синапс скрипел, как не смазанная дверная петля. Боль была не острой. Она была повсеместной. Фоновым гулом вселенной, сфокусированным внутри черепной коробки.
Я не открыл глаза. Я заставил веки разлепиться. Они отозвались тупым, тянущим ощущением, будто их скрепили медицинским клеем.
Тьма. Не абсолютная. Сквозь мутное, покрытое инеем стекло саркофага пробивалось слабое, призрачное свечение. Красноватое. Пульсирующее в такт низкому, едва уловимому гулу, который исходил откуда-то снизу и пронизывал все мое тело вибрацией. Гул знакомый. И чужой. Это была энергия. Но не чистая, холодная энергия ардоранских кристаллов или даже жгучая, грязная сила демонов Даара. Это было что-то промежуточное. Загрязненное. Словно родниковую воду смешали с машинным маслом и кислотой. Мой кристалл, вросший в грудину, отзывался на эту вибрацию слабым, болезненным подергиванием. Не питание. Отравление.
Память вернулась не потоком, а обломками. Осколками, которые вонзились в мозг, не заботясь о том, чтобы сложиться в картину.
Архив на Марсе. Таал. Его голос, древний, как скалы. «Ты – Палач. Последняя кара. Последняя надежда.»
Бой в сердце базы «Прометей». Вельзевул. Его цепи, впивающиеся в плоть. Холод ардоранского саркофага, захлопывающегося вокруг меня. Провал.
И затем… сны. Долгие, беспокойные сны. Блуждания по руинам чужой памяти. Я видел города Ар Дора, парящие в небесах на антигравитационных платформах, видел легионы воинов в сияющих доспехах, сходящихся в битвах, от которых трескалась земля. Видел их падение. Видел, как небо почернело от демонических кораблей, как защитные поля планеты погасли по предательству одного из своих, как миллиарды душ были собраны, как урожай, и отправлены в ненасытную пасть Даара.
Я видел и свои кошмары. Пустыню. Запах пороха и горящей резины. Лицо мальчишки-повстанца, которого я застрелил, потому что «контракт» и «разведданные» сказали, что он – полевой командир. Ему было лет четырнадцать. В его глазах не было ненависти. Только удивление. И вопрос. Вечный, неозвученный вопрос: «За что?»
Эти два потока памяти – ардоранский и мой, человеческий – сплелись в гордиев узел вины, ярости и боли. И теперь я проснулся. Не для искупления. Не для спасения. Я проснулся, потому что система жизнеобеспечения саркофага, месяцами питавшаяся этой грязной энергией, наконец, сдалась. Фильтры засорились. Резерв иссяк. Автономная последовательность пробуждения сработала не как щадящий выход из анабиоза, а как экстренный пинок под зад. Вставай и шевелись, консерва. Твое время пришло.