Иван Миронов – Прохвост (страница 1)
Иван Миронов
Прохвост
Пролог
Артём смотрел поверх дула на своего сына.
Шурик, похожий на каменное изваяние, сидел на мусорной куче, посреди битого кирпича и ржавой арматуры. Мальчик сейчас совершенно не походил на его сына. Поджатые к груди ноги, поникшие плечи, уставившиеся в пустоту глаза – просто оболочка без внутреннего содержания.
Как же болела голова! Разбитое лицо саднило, а внутрь черепа словно накидали мельчайших бутылочных осколков, которые при каждой мысли впивались в мозг. Логические цепочки в голове никак не хотели выстраиваться. Плотный туман безразличия пытался окутать сознание.
Артём пошевелился, стараясь принять удобную позицию. Захрустела каменная крошка, больно впиваясь в кожу.
Он только сейчас понял, что вцепился в цевьё до ломоты в пальцах. В груди всё трепетало от возбуждения. Он еле сдерживался. Он хотел выстрелить. Хотел узнать, что произойдёт. Потренироваться перед тем, как начнётся игра.
Артём навёл оружие на точку между бровями ребёнка. Палец, лежащий на спусковом крючке, подрагивал.
Выстрел, боль, и всё. Ничего сложного.
Сзади раздался голос:
– Стреляй.
Глава 1
Артём скучал. Он вяло ковырял вилкой в салате и улыбался. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и поэтому улыбка давалась нелегко. Больше всего Артём сейчас хотел оказаться дома, налить в бокал виски, хорошенько засыпать его льдом и подкрасить «Кока-Колой», затем взять «Молодых львов» и на пару часиков уйти в воображаемый мир Ирвина Шоу. Но он был виновником торжества, а потому – приходилось держаться.
Инициатором вечера в ресторане был главный редактор отдела фантастики “Ex Libris” Максим Максимович Родзянко. Это он ввёл традицию отмечать каждую новую книгу Артёма, начиная с третьей – «Гематомы», когда стало понятно, что Артемий Павлович Белозёров выделяется на фоне безликой толпы писателей хоррора и мистики. Тиражи росли, распродавались и допечатывались, а стало быть, повод для небольшого празднества имелся.
На этот раз отмечали успех пятого романа – «Кукловод», который уже вовсю расхватывали в магазинах. Максим Максимович, которого из-за имени, отчества и полковничьей внешности за глаза называли Штирлицем, рассказывал, как Артемий Павлович попал к ним в издательство в качестве молодого неоперившегося графомана.
– Вот вы думаете, он, скромняга, лишнего слова не скажет? Как в том анекдоте про мальчика, который заговорил только в шесть лет, попросил у мамы солонку. Мама в шоке, спрашивает: «Сынок, почему же ты всё время молчал?» А сынок, значит, и говорит: «Да как-то сказать было нечего!»
Главный редактор заржал, словно сам не слышал ничего смешнее. Компания заулыбалась, но скорее не из-за анекдота, а из-за довольного вида главреда. Артём усилием воли удерживал губы в приподнятом состоянии, раздражённо костеря про себя солдафона Родзянко за то, что тот постоянно ставит его в неудобное положение.
– Так что, думаете, он такой? Хрен вам.
Максим Максимович никогда не лез в карман за красивым и эстетичным словцом, а рубил прямолинейно, по-полковничьи грубо.
– После его звонков у меня уши горели от трубки. Он выяснил все, понимаете, все номера, по которым меня можно достать, и, поверьте, он меня действительно
Компания сидела за круглым столом в углу полупустого ресторана. Ленивыми медузами перемещались по паркету вишнёвого цвета официанты, словно решившие немного отдохнуть перед пятничным авралом. Из-под потолка на обшитые деревянными панелями стены разливали мягкий жёлтый свет массивные люстры. С репродукций на стенах, если бы нарисованное вдруг ожило, вылилось бы, наверное, целое море. Боголюбов, Гриценко и, конечно же, Айвазовский – владельцы ресторана явно были под впечатлением от работ русских маринистов. Всё здесь неспешно текло, переливалось и скользило, создавая ощущение уюта. Но Артём чувствовал лишь раздражение и скуку. Он бы с удовольствием променял здешнюю умиротворённость на покой своей игровой комнаты.
Рядом с Артёмом по левую руку сидела его жена Лиза. Элегантное чёрное вечернее платье, прямая спина, лёгкая улыбка на губах – она была создана для походов в ресторан. Возле неё тарелка, вилки и ножи послушно занимали свои места, не позволяя себе внести хотя бы малейший хаос.
Справа от Артёма сидел художник Святослав Иванов. Слава, как его чаще называли, проиллюстрировал все пять книг Артёма, и Артём ни разу не видел в Сети ни одного отрицательного отзыва по иллюстрациям – низшей категорией было «нормально». Обычно живой и весёлый, сегодня Слава был как в воду опущен. За весь вечер не произнёс и двух предложений. Бледные щёки впали, заострив черты лица. Тёмные круги под глазами и небрежная щетина придавали ему сходство с этаким гиком-интровертом. Глаза, всегда смотрящие на людей с весёлым, дружелюбным прищуром, округлились и остекленели. Он глядел на Максима Максимовича и в то же время как будто сквозь него. Артём несколько раз порывался спросить Славу, в чём дело, но болтливый главред не оставлял ни единого шанса на посторонние разговоры.
Место между Лизой и Максимом Максимовичем занял репортёр журнала «Интерлит» Широков Вениамин Михайлович, институтский друг Штирлица. Это был пухлый, но довольно юркий в своих движениях, коротышка. Его одутловатое красное лицо и лысина покрывала плёнка пота. Толстяк поминутно обтирал круглую, как шар для боулинга, голову огромным платком, но всё равно сидел, словно обмазанный толстым слоем жира. Артём даже невольно скривился от отвращения, представив, как обнажённое тело Широкова намазывают топлёным свиным жиром две пожилые суровые дамы в кожаных обтягивающих платьях из арсенала садо-мазохистов. Образ тошнотворный, но прилипчивый, как вредная привычка. Витамин Михалыч (как его называл главред, не стесняясь говорить это в лицо) провёл днём большое интервью с Артёмом, пытаясь выудить из немногословного писателя хоть какую-то информацию. Его напористость и нагловатая, высокомерная манера задавать вопросы выбивали Артёма из колеи, вынуждая давать сухие, односложные ответы. Теперь же, успешно выполнив свою работу, Широков имел полное право расслабиться, но духота в зале и повышенная потливость не позволяли ему всецело отдаться неге.
Посередине стола, глядя обложкой в потолок, лежал «Кукловод». Принести в ресторан книгу тоже придумал Максим Максимович. Артём подозревал, что все эти маленькие элементы, из которых состояла церемония, главред продумал уже давно, составив в своей голове некий устав. И всё, что выбивалось из его регламента, должно было считаться «неуставняком». Хорошо ещё, думал Артём, что Штирлиц не устраивал литературных чтений, которые в его исполнении больше бы походили на политинформацию. На обложке десятки чёрно-белых людей спешили по своим чёрно-белым делам по чёрно-белой улице. Пустые лица, опущенные головы, от каждой из которых вверх уходила еле видимая нить. Выше, за чёрно-белыми «высотками», сверкал свежей артериальной кровью закат. Среди облаков прятались два огромных глаза со зрачками, частично спрятанными под веком, и блестящими белками склер. В глазах угадывалась ухмылка. Артёму казалось, что невидимый кукловод смотрит с книги на сидящую за столом компанию, как бы показывая: «Ваши головы тоже привязаны к моей ваге». Глупость, конечно, но это не отменяло того факта, что обложка в подобном стиле явно не гармонировала с мирной окружающей обстановкой ресторана. По крайней мере, для Артёма.
– Мой редактор, – продолжал Максим Максимович, – прочитал синопсис, прочитал немного текста и отписался, что роман нам не подходит. Не подходит, знаете ли, ни к одной серии, да и самостоятельно слабовато. В общем, красивыми словами сообщил, что роман – дерьмо. Ну дерьмо и дерьмо. Таких сотни в день мимо нас протекают. Один дерьмовей другого. Но наш сегодняшний герой, – Максим Максимович снисходительно перевёл на секунду внимание на Артёма, и тут же вернул его к себе, – буквально осадил меня. Хуже того, он не только выяснил мой личный сотовый, но и узнал, в каком кабинете я сижу и во сколько меня легче там отловить. В общем, получается целая агентурная сеть в лице одного графомана.
Он рассмеялся.
– И представьте себе теперь нашего скромного гения, который стеснительно выясняет, прочитал ли я его роман или нет, и не собирается меня отпускать живым. В конце концов, я сдался. А что бы вы сделали?
Главред обвёл взглядом публику, словно приглашая ответить на его вопрос. Но Артём знал, что Максим Максимович сейчас, во время своего монолога, не планировал выслушивать кого-то ещё кроме себя любимого. Знали это и все остальные присутствующие, поэтому они даже не попытались вставить ни единого слова.
– Вот-вот, – согласился главред с ответами, которых не было. – О чём я и говорю. Пришлось читать рукопись назойливого бумагомараки. И знаете, что? Первые двадцать страниц, кстати, действительно оказались посредственными. Задумка интересная, но исполнение… словно бы писал маленький шкет, который ещё не совсем подружился с русским языком. А дальше… дальше я уже не смог оторваться до самой последней буквы. Я так запойно не читал с института, когда мне подсунули ещё самиздатовскую «Москву-Петушки». Буквально до трёх часов ночи. С утра я вызвал того редактора, очкастого задохлика, и спросил его, мол, внимательно ли он читал эту работу. А тот даже не вспомнил, что это за рукопись, представляете? В общем, я потом уволил этого разгильдяя. А начало романа Артём переписал, естественно. Он у нас личность на всю голову творческая, и правкой занимается только под давлением.