Иван Миронов – Прохвост (страница 4)

Непосредственно возле стеллажа с игрушками стояло ещё одно кресло, на этот раз мягкое, с дутыми подлокотниками и спинкой. Благородная коричневая кожа позволяла этому креслу ощущать себя патрицием среди остальной плебейской мебели. Рядом с креслом расположился стеклянный, на металлических ножках, журнальный столик, разукрашенный коричневыми кольцами следов от чайных кружек.

Сюда, к креслу, и направился Артём, когда проводил жену и тестя, но прежде завернул на кухню: прихватил небольшое ведёрко со льдом и достал с верхней полочки своего книжного шкафа початую бутылку виски и бокал.

Кресло охотно приняло его в свои объятья. Артём нагнулся к столику, нацедил в бокал виски и бросил три кубика льда, прихватил «Молодых львов» и вновь откинулся в кресле, предвкушая предстоящие тихие пару часов чтения. Получалось так, что Святослав, выстрелив себе в голову, почти в точности исполнил мечту, которая одолевала Артёма в ресторане: виски, лёд, Ирвин Шоу. Разве что с «Кока-колой» вышла промашка – Артём не хотел вуалировать горький привкус своего горя.

Артём водил пальцем по строчкам, но проклятые мысли не хотели сосредотачиваться на приключениях Христиана Дистля, постоянно возвращаясь к выстрелу, раздавшемуся в ресторане несколько часов назад. Наконец, он отложил книгу и залпом выпил содержимое бокала. Обжигающе-холодный виски опалил горло и приятным теплом растёкся внутри. Кто-то набросил на его мысли покрывало, но не то, чтобы спрятал, а так – слегка прикрыл. Отставив бокал, Артём встал. Бесцельно походив по комнате, он приблизился к стеллажу, где расположились игрушки, и оглядел своё имущество.

На самой верхней полке заняли место пластмассовые модели самолётов и вертолётов. Чуть ниже в разные стороны тянули свои стволы модели танков, боевых машин и пушек, разбавленные монохромными проплешинами пластмассовых солдатиков. Моделированием Артём увлёкся в семнадцать, и игрушечная техника удачно влилась в его игру, начавшуюся в десятилетнем возрасте.

Следующие две полки занимали войска. Две противоборствующие армии состояли, в основном, из пластилиновых человечков сантиметров пять высотой. Противники различались по цвету: чуть выше – красные человечки, чуть ниже – зелёные. Среди бойцов выделялись офицеры, которые вместо чёрных беретов носили фуражки, а на правом плече имели знак отличия – чёрный пластилиновый шлепок. В каждой армии было не менее сотни бойцов и с десяток офицеров. У каждой из сторон имелась техника: пластмассовые джипы, небольшие металлические грузовички с открывающимися дверями, – всё разного масштаба, но пластилиновых солдат это нисколько не смущало. В каждом автомобиле сидел водитель, отличавшийся от солдат лишь отсутствием какого-либо головного убора. Среди пластилиновых бойцов мелькали и пластмассовые воины, не сильно отличающиеся от первых по высоте: солдатики, монстрики и просто человечки из совершенно разных наборов. Эта разношёрстная братия исполняла роль неких народных ополченцев, неподконтрольных офицерскому составу армий.

Нижняя ступень в своеобразной иерархии была отдана на откуп всем остальным игрушкам, не подходящим под использование в войсках. Только на этой полке можно было наблюдать ребячью небрежность к вещам, которые не нужны их хозяину, но и которые жалко выкинуть.

Артём простоял несколько минут, водя взглядом слева направо и обратно. Строевой смотр всегда успокаивал его. Что бы ни происходило в его жизни, здесь царили порядок и стабильность. Убедившись, что и в этот раз все на своих местах, он сделал себе ещё один незамысловатый коктейль, внеся лишь одно небольшое изменение в рецептуру – поменьше льда, побольше виски. Когда твой друг неожиданно проводит себе оперативное лечение от всех болезней с помощью девятимиллиметровой пули, хочется согреться. Прогнать повеявший могильный сквознячок прочь.

Допив виски, он принялся спускать на плиточный пол технику и «живую» силу. Делал он это неспешно и аккуратно. В одну сторону он ставил «красную» армию, в другую – «зелёную». Закончив с этим, он прошёлся по комнате, собирая всё, что попадалось по пути: табуретку, сумку, пачку чистых листов, флакон с освежителем для рта, книги. Всё это на глазах превращалось в ландшафт. Появлялись здания, горы, реки, леса, овраги. Затем, всё с той же педантичностью, и даже дотошностью, он стал расставлять войска двух противоборствующих сторон по своим позициям. Артём никогда не повторял одну и ту же расстановку, ведь в противном случае битва становилась отчасти предсказуемой, а предсказуемости он хотел меньше всего. Главнокомандующие – два пластилиновых человечка цвета своей армии, но с фуражками на голове, погонами на плечах и орденами на груди, – сами выбирали, как управлять вверенными им войсками, не интересуясь мнением хозяина. Артём понимал, что звучит подобное утверждение, как бред клинического шизофреника, но, тем не менее, так и было – сказать в начале битвы, чьей победой она закончится, он не мог.

Бой начался с танковой атаки. Немецкие, итальянские и русские танки вперемежку двигались по полу, который в глазах Артёма уже выглядел полем боя. Немногочисленная пехота сновала тут и там, но существенного вклада в бой не вносила. Вот подорвался танк, и к нему уже ползёт солдат в красной форме, чтобы добить выживший экипаж. Но меткий выстрел от спрятавшегося за книгой «зелёного» противника останавливает его. А вот Т-34 пробивает жиденькую броню «Панцера», но тут же сам сражён выстрелом из «Фердинанда».

Когда все танки были подбиты, в бой рванула пехота и мотострелковые войска. Постепенно пол в центре комнаты Артёма превращался в игрушечное кладбище пластмассовой техники и пластилиновых людей. Поначалу «красные» побеждали, но внезапно появившаяся артиллерия «зелёных» перевесила чашу весов в другую сторону. В середине поля боя, среди пластилиновых мертвецов, стоял странный обелиск: прозрачный, со светло-коричневой жидкостью внутри, в которой виднелся почти полностью растаявший кусок льда. Время от времени обелиск исчезал, чтобы потом появиться вновь, с каждым разом всё более и более пустым.

Бой остался за «зелёной» армией. Правда победителями можно было назвать всего лишь десяток рядовых, одного офицера и, естественно, главнокомандующего «зелёных». «Красный» же главком был взят в плен. Артём сидел, мерно покачиваясь, словно под ним был не пол, а дно лодки, которую кидает волнами из стороны в сторону. Он построил перед собой оставшихся воинов и заплетающимся голосом поблагодарил их за службу. Устно раздав ордена и медали, он собирался уже убрать всё на свои места на полках, но внезапно схватил лежащий рядом перевёрнутый «КВ-1» и со всего размаху бросил об стену. Танк ударился на несколько сантиметров ниже маленького оконца, за которым уже виднелось светлеющее утреннее небо. Звук удара оказался не громким и не впечатляющим, поэтому Артём, отхлебнув виски, послал вдогонку «Климу Ворошилову» бокал. Вот теперь звук был более чётким и внятным, словно выстрел из пистолета Макарова. На раненной стене образовалось мокрое пятно крови, состоящей из виски и воды, а внизу, на полу, лежал причудливый салат из пластмассовых обломков танка, осколков стекла и маленьких лужиц скотча.

– Осталось от тебя, Климушка, лишь мокрое место, – проговорил он заплетающимся языком и расхохотался. Он смеялся громко и истерично, на грани слёз, не понимая, зачем это делает, и вскоре уже даже не мог разобрать, смеётся ли он, или, действительно, плачет.

Когда робкие лучики раннего летнего солнца, ещё не жаркого, но уже готовящегося к дневной изнуряющей жаре, проникли в маленькое оконце комнаты, осветив кусок стены напротив, Артём спал, свернувшись калачиком на полу. Вокруг него раскинулось остывающее поле брани, с мёртвыми лилипутами, поубивавшими друг друга по указке пьяного Гулливера.

Глава 3

Артём всегда старался избежать похорон, но проводить Святослава он был обязан. Лиза ни разу не заговорила о смерти Славы, и Артём был ей благодарен за это. Он пытался понять, делала ли она это из врождённого умения молчать в тех местах, где необходимо молчать, либо из собственного нежелания обсуждать тему публичного самоубийства, но так и не сделал для себя окончательного вывода. Да и не всё ли равно, какова причина её такта? Главное, что этот разговор не состоялся. И решение – идти или не идти на похороны, она оставила ему.

Отпевание происходило в небольшой часовенке возле Кузьминского кладбища. Богослужение началось вовремя. Гроб внесли и поставили на подставку ногами к алтарю. Маленький юркий священник, поблёскивая лысиной, едва прикрытой жидкими волосами, споро взялся за дело. Вдова Славы, Марина, милая, но совершенно невыразительная женщина, постоянно всхлипывала, находясь возле линии, за которой начиналась истерика, но священник, не подходя к ней, всё же умудрялся удерживать её на этой грани.

Артём, не понимая и не стараясь понять распевного речитатива священника, всю службу смотрел на бордовую коробку, в которую упрятали Славу. Лишившись души, художник автоматически потерял право на положенные ему на этом свете квадратные метры и километры жизни, а осталось лишь одно койко-место в подземном Кузьминском общежитии. А чтобы усопший не чувствовал себя ущемлённым, добавили оптимистичных обещаний о вечной памяти на траурных лентах и забросали венками. Эрзац-цветы для эрзац-человека.