Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 30)

— Вы сейчас серьезно, Александр Степанович? С незаряженным ружьем да в караул — это не из ряда вон выходящее, а обыденное дело? По накатанной?

Фомин отвернулся.

— Порох да пуля — они, знаешь ли, денег стоят. Каждый раз патрон рвать, в караул заступая — это сколько ты в неделю их изведешь? А в месяц?

Пожимаю плечами.

— Так оно не мое. Казенное. Для того и отпущено, чтобы я не крохоборствовал, а делал, что должно и что в артикуле записано. Не, если бы мне сказали, что вот, мол, с порохом беда, экономь… Ну так я бы тогда патрон на баталию сэкономил, а в караул ружье с натруски заряжал бы. Или вон, озадачил бы того же Семена Петровича, пусть бы смастерил пару берендеек специально для караульных. Простите, Александр Степанович, это не оправдание.

Фомин вздохнул и принялся чистить докуренную трубку.

— Сейчас у нас со снабжением все хорошо, спасибо нашему квартирмейстеру, Генриху Филипповичу. И прошлое лето хорошо было, а во Пскове перезимовали так вообще отлично. А еще год назад, когда мы на границе со свеями стояли… знаешь, сколько раз молодой рекрут стрелял?

Я прикидываю в уме.

— Ну, мы прошлым летом в тех деревнях на Двине по полста патрон отстреляли. Но это за все лето. Так, если грубо подсчитать — то по пять штук в неделю выходит. А в мирное время — ну, наверное, половину от того.

— Угу, — хмыкнул Фомин, — три выстрела на все обучение молодого рекрута. За год. И в позапрошлый год так же. И до того. Считай, пока реформа в пятьдесят пятом не началась, так случись что — мы не мушкетерами бы воевали, а словно пикинеры. Ученье все больше знаками происходило. Думаешь, почему полки отказываются на новый шуваловский устав переходить? Говорят, мол, не успеваем людей обучить! Да когда такое было, чтобы начальных людей волновало, успеваем мы обучить или нет. Только вот если положения нового устава досконально исполнять — где на то денег взять? С тех работ, что солдаты летом делали, денег полковнику приходило еле-еле амуничные расходы покрыть. Вот и выбирал полковник Максим Иванович — порох закупить или башмаки.

В смысле — здесь что, солдаты сами для своего полка деньги зарабатывали? Серьезно? И полк без пороха годами жил?

— Как-то не вяжется, Александр Степанович. Сами же рассказывали, что полковник Макшеев за свою карьеру серьезно переживал. А ну как узнал бы кто?

— А ты думаешь — не знали? — дернул щекой Фомин. — Думаешь, чего на той на мызе после смотра генерал взялся с твоего ружья палить? Просто из пьяной удали? Нет, братец. Генералы — они ничего просто так не делают. Он тогда хотел показать, что не годен наш Кексгольмский полк к тому, чтобы его отдельно от дивизии зимовать ставили. Княжич да княжна Черкасские уже всех уговорили, один только генерал Хомяков держался. Вот он и решил последний свой довод привести, почему не годится наш полк жить во Пскове. А тут вдруг — выстрел. И княжна при том присутствовала, и охрана генеральская. Никак не переиграть.

— Да ну, — продолжил сомневаться я, — кто б в охрану генералов с незаряженным-то заступил? Это же…

— А помнишь, твой шестак тобольским драгунам навалял? А они, знаешь ли, рундом ходили. Обязаны были палить. Так почему же не палили? Пожалели пехоцких?

Я вдруг отчаянно покраснел. И про это знает. Откуда? Неужели кто-то из ребят стуканул? Впрочем — это же Фомин. Он всегда все знает, просто не всегда говорит. Вот мне очередной урок на будущее. Я тоже все знать должен. Пожалуй, не стоит совсем уж шпынять Федьку Синельникова. Надо бы как-нибудь так подставиться, чтобы он и у меня со стола что-нибудь спер. Оно полезно.

— А теперь — все, — продолжил Фомин. — Каждый солдат встряхнулся, слух о нападении по всему полку прошел. Да ты и сам видишь. Если раньше караульные статуями прикидывались — то сейчас все как один по сторонам зыркают, словно пастух, прознавший про волчью стаю рядом со своими коровками. Больше такого не повторится, Жора. А Петровича ты прости. Мужик он толковый и пользы принесет немало. Опять же, уважает он тебя крепко.

— Да мне как-то без разницы, кого он там уважает и как, Александр Степанович, — я упрямлюсь скорее по инерции, чем искренне. — Ружье в карауле должно быть заряжено.

— Вот за это и уважает. Что о деле думаешь, а не о том, как ты в глазах других выглядишь.

— Выходит, если я его прощу и даже плетей не выпишу — уважать перестанет. Так, получается?

Фомин изогнул бровь и покачал в воздухе указательным пальцем.

— А вот на слове меня ловить не надо, Жора. Ты же понял, что я сказать хотел, верно?

— Точно так. Понял, Александр Степанович.

— Вот и славно. А за чай тебе большое наше спасибо. Заходи вечером к Мартину Карловичу. Посидим, почаевничаем.

Чай перед отъездом подарила княжна Черкасская. Она уехала ранним утром, а перед тем от нее приходил слуга, спрашивал меня в гостином дворе. Ребята сказали, что я вместе с нашим цирюльником Никанором Михайловичем врачую раненого солдата и что нас никак не можно от этого отвлекать.

Слуга ушел ни с чем, а вскоре явился и передал Ефиму для меня тяжелый цибик кяхтинского чая и письмо.

Цибик — это такая специальная тара для транспортировки чая. Коробка, выложенная изнутри вощеной бумагой, а снаружи плотно обшитая кожей. Недешевая такая упаковка, и труда в нее вложено ого-го сколько. Трудолюбивые кяхтинские торговцы смогли добиться полной герметичности коробки. Цибик не боится ни влаги, ни жары, ни стужи. И чаю туда напихано… По весу выходит как бы не полпуда. При здешних ценах на чай — царский подарок. Когда поручик Нироннен увидел меня с этим цибиком — у него глаза на лоб полезли.

— У меня нет столько денег, Жора. Ты это… угости, сколько не жалко, а я потом у тебя по чуть-чуть выкупать буду, хорошо? — сказал он, ходя кругами вокруг водруженной на стол коробки.

— Зато у вас есть личные офицерские сани, Мартин Карлович. А мне где такую тяжесть таскать? Ну и опять же… Мало ли, вдруг рота в чем нуждаться будет — вот нам с вами будет обменный фонд.

— Да здесь и настоящей цены на чай не знают. Глухомань! Нет уж. Опять же, когда этот цибик закончится — где другой брать? В Пруссию идем. А это, знаешь ли, от Сибири совсем в другую сторону. Там, в Пруссии, чаю и вовсе не найти.

А потом пожал мне руку. Искренне, с чувством.

— По вечерам как с делами управишься — заходи испить чашечку. И я тебе рад буду, и Фомин.

А я что? Я заходил. Сидели по вечерам на квартире у Нироннена, пили чай из китайских фарфоровых пиал и молчали каждый о своем.

И вот не знаю, то ли в мое время чай был другой, то ли еще что, но с ним голодуху Великого поста было переносить заметно проще. Этот чай тонизирует и бодрит похлеще заварного кофе из будущего.

Или, может, дело в том, что я его здесь редко пью? Это там, в мое время, чай пьют каждый день, да по нескольку кружек. И даже не заварной, из чайника, а такой, пошленький, из бумажных порционных пакетиков. Дошло до того, что чай в одноразовых пакетиках заваривают даже президентам и королям на официальных приемах. Будто это и не чай вовсе, а какая-нибудь там вода.

Здесь же потребление значительно меньше — одна маленькая пиала, да еще и не каждый день. Крепкий, на чистейшей колодезной воде, настоянный как положено… Совершенно иначе воспринимается. Не будничный напиток, а настоящая роскошь, которой положено наслаждаться.

Как судили старшего из батраков, обвиненного в душегубстве, — я не знаю. Что случилось с раненым разбойником — тоже не интересовался. Так, сорока на хвосте принесла слухи всякие…

Ну как сорока? Федька Синельников, наш главный сплетник, журналист и бессменный ведущий вечернего выпуска ротных новостей.

— Там ведь этот, ну, которого господин капитан под суд отдал, — он все конвойным рассказывал, что они не сами придумали на наших нападать. Говорит, к ним человек пришел, иноземец, посулил большие деньги, сказал, что нужно сделать. Они таких денег раньше и не видали вообще. Ну вот. А скажи, что там в бараке-то было? Они и правда разбоем промышляли, батраки-то эти? Вы же там все осмотрели. Ну хоть ты скажи, Жора, что там было-то?

Он, Федька, так и не смог узнать подробностей. Хотя увивался с расспросами не только около меня. Уверен, он подходил к каждому участнику погрома в бараке. Вот так вот. А еще говорят, мол, что знают двое, то знает и свинья. Угу. Только не в нашем случае. Люди болтали о чем угодно, только не о событиях той ночи.

Думаю, что солдаты-то так или иначе все в курсе. Но они видели капитана в деле и приняли его. Теперь капитан Нелидов — свой. А значит, его не выдадут. Ни бестолковому Синельникову, ни уж тем более каптенармусу Рожину или иному какому нестроевому.

Ну и от меня Федька подробностей не дождется. Все молчат — и я промолчу. Лучше вон, перескажу ему байку княжны Черкасской про призрак капитана Вулфа в руинах крепости Мариенбурга. Федька — он такой. Чтобы он отстал — ему нужно скормить хоть какую-нибудь историю.

А еще потихоньку-помаленьку стало пропадать кольцо отчуждения вокруг опального солдата Архипа. Когда он выходит на галерею покурить — стоит уже не один, как раньше, а в компании с другими солдатами. Да и в дневных караулах появляться стал, а не только в ночные смены, как это было во Пскове.

Разбирательство по нападению на караул и устроенный нами в ответ погром было чисто символическим. Капитан Нелидов подал в прибывшую полковую канцелярию составленную Ниронненом бумагу, полковник с ней ознакомился — и на этом всё.