Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 29)

— Я тебя тогда предупреждал. А он, — мужик ткнул пальцем куда-то за окно, — предупредил своего. Вы встретились. Вы были совсем рядом друг с другом. И оба слышали наше предупреждение. Помнишь?

Это когда такое было? Неужели там, у Таилово?

— Я думал, что ты мне про развилку посигналил. Так это значит… — я резко выпрямился. — Да как так-то! Я ж его только со спины видел, и то издалека! Ты не мог хоть на минуту раньше свой дурацкий гудок дать, старый?

Какое же у него мерзкое лицо. Вроде бы мужик как мужик, но эти нечесаные седые лохмы, грязные усы…

Толстый издевательски захихикал в ладошку:

— Вспомнил, ну надо же! — и тут же продолжил уже серьезным голосом. Ритмично, монотонно, слегка покачивая толстым пузом в такт словам: — Он дал сигнал своему. Я дал сигнал тебе. Он понял, что ты рядом. Он смотрел на ваши сани и запомнил Никиту. А Никита запомнил его. А ты лежал, закопавшись в тулуп, и дрых как сурок. Глазами тебя не увидели. Но его игрок прочитал твой сигнал и понял, что ты начинающий стабилизатор. Я прочитал его сигнал и понял, что он опытный баламут. В следующий раз он увидел тебя с Никитой на той площади и узнал его. Теперь понимаешь?

Я помотал головой, и толстый продолжил:

— Если Никита умрет — он будет уверен, что мой стабилизатор погиб. Если выживет — его добьют. Ну или поймут, что ошиблись, и стабилизатор кто-то другой.

— И что, если поймут, что ошиблись, — будут снова искать меня? Так пусть ищут, делов-то!

Мужик отрицательно махнул головой:

— Если они подумают, что тебя больше нет — они станут делать ходы без оглядки на мои права. Толку-то с моих прав, если мне ходы делать некем, верно? А мы с тобой не самые богатые люди в этой гонке, малец. Запас ответных ходов мне позарез нужен!

Я расстроенно посмотрел в окно.

— А что он делал в Мариенбурге? Специально на меня охотился, что ли?

Толстый мужик усмехнулся, выпрямился и даже как-то немного подбоченился.

— Приехал узнать про меня побольше, малец. Вишь какая штука… Это место силы. Моей силы. Когда-то давно там воевал мой любимчик, мой первый баламут, моя гордость. В те годы Юнас — помнишь этого неудачника? — послал стабилизатора против моего баламута. И там, в Мариенбурге, они сошлись в поединке. Был большой взрыв, крепость обратилась в руины. Какая ирония судьбы! А его баламут, которого он ввел вместо своего погибшего стабилизатора, — тоже погиб от взрыва. Два-ноль в нашу пользу, малец. Мой баламут поверг их стабилизатора, мой стабилизатор поверг их баламута. Чистая победа.

Я задумался.

— Как-то не звучит, старый. «Баламут» и «стабилизатор» — слова из разных словарей. В слове «стабилизатор» и слогов больше, и по стилю никак не выходит антонимом к «баламуту».

Толстый мужик заржал во весь голос.

— Вот теперь я тебя узнаю, малец! Гуманитарий! Как есть гуманитарий! Нет чтобы спросить: а что прочитал их баламут на месте моей силы? Как это делается? Что это вообще означает — место силы, баламут, стабилизатор? Спросил бы, кто был до тебя, что творил, как умер. Ну или хотя бы посоветовался, что делать с Лопухиной. Но нет! Тебе это неинтересно! Ты лучше будешь придираться к терминологии. Я ему не то слово выбрал, гляди-ка! Не звучит оно, ишь ты как! Здорово, малец. Изумительно, можно сказать!

— Станция Синево! — раздалось из динамиков, и электричка начала сбавлять ход.

— Я все сказал, малец. Решай.

Глава 11

Никита умер через три дня. Старый лекарь тогда еще сказал:

— Обычно с такими ранами отходят уже в первую же ночь. А он вон сколько протянул. Я уж было подумал — случилось твое чудо, Георгий Иванович. Мнилось мне, что кризис миновал, что выкарабкается солдат. А оно вишь как… На все воля Божья!

Похоронили Никиту на городском кладбище, прибывший с пушкарской командой полковой священник прочитал заупокойную, водрузили на могилу деревянный крест работы Семена Петровича, помянули.

Ефим, глядя на мою смурную рожу, старался поддержать, искал нужные слова…

— Вот теперь ты начальный человек, крестник. Научись с этим жить. На все воля Божья.

И от всех такое — на все, мол, воля Божья. Эх, знали бы вы, чья это воля на самом деле… Тоскливо, братцы.

А им чего? Они здесь все фаталисты. Сказал: на все воля Божья, перекрестился, и все стало, как раньше. Будто и не было никогда человека, а его место в строю занял солдат из десятой роты.

Хотя… Все-таки после той ночи что-то поменялось. Люди перестали относиться к караульной службе как к пустой формальности. И если еще неделю назад заступающие в караул в первую очередь пудрили парики, делали их белоснежными и нарядными, то теперь сначала проверяют мушкеты. А капралы и ундер-офицеры постоянно обходят рундом пары постовых и раз за разом заставляют солдат повторять статьи воинского артикула.

Днем поручик Нироннен осмотрел тот барак для строителей, где мы устроили погром, и обнаружил среди батраков двоих беглых солдат. Прибывший в город вместе со штабом полка секунд-майор Стродс тут же записал их в полк и зачислил в десятую роту, где на марше случились наибольшие санитарные потери. О том, чтобы вернуть этих солдат в Нарвский полк, откуда они бежали, никто даже и не подумал.

Вот так вот. Пройдя всего лишь сотню верст, полк уже недосчитался нескольких нижних чинов. И если у нас солдат погиб в бою, на боевом посту, во время схватки с бандитами, то в десятой и восьмой ротах людей свалила простуда. Троих — насмерть, еще где-то десяток оставили в придорожных деревнях на излечение.

Семен Петрович все это время носился по делам капральства как ужаленный. И подменял меня у постели Никиты, когда надо было на службу, и еду готовил на обе артели, и новичкам помогал усердно и вдумчиво, а не тяп-ляп, как раньше… Выслуживался как мог, в общем.

— Жора, Христом Богом тебя молю, не посылай в нестроевые! — сказал он мне наутро после тех событий.

Так-то я подумывал не о том, чтобы в нестроевые списать, а о том, чтобы пропустить его через строй. Написать Нироннену все честь по чести, на бумаге да с подписью… Правда, тогда влетело бы не только ему. И ко мне были бы вопросы — где я шлялся, мол. И к Ефиму, как к начальнику караула, который людей инструктировал, проверял и расставлял.

У Семена Петровича мушкет был вообще не заряжен. Я когда осмотрел его — ахнул. Снаружи-то все красивое, начищенное, блестит. А винт, на котором полка двигается, — заржавел напрочь. И ствол грязный, и затравочное отверстие ржой заросло. Такое впечатление, будто этот мушкет не то что не чистили, а будто с него и вовсе не стреляли много лет. Вот мне еще одна наука на будущее. То, что солдат старый и опытный, тридцать лет в строю — это совсем не значит, что его не надо проверять и инструктировать.

И вот стоит он передо мной, немолодой уже мужик, и виноватится, как школьник перед учителем.

— Не отдавай, Жора! Я отслужу. В капральстве не только стрелки нужны, еще много всякого дела есть. И я делаю, Жора! Лучше всех в полку делаю, вот те крест! — и перекрестился. Смешно так, неуклюже, двумя пальцами. Будто старческий артрит не дает ему нормально пальцы в щепоть собрать.

Может, у него какая-то беда с большим пальцем правой руки? Травма какая или еще что. Так-то я не помню, чтобы Семен Петрович при мне из мушкета стрелял. Он ведь постоянно как наставник, всем все объясняет, поправляет, подсказывает. Когда самому-то стрелять? Хотя плотницким ножом работает нормально. Резьба по дереву-то у него ловко выходит, такие узоры по дереву создает — залюбуешься.

А еще за него вступился ундер-офицер Фомин. Отозвал меня в сторонку вскоре после того, как мое капральство сменилось с очередного караула, и тихо так, вполголоса начал:

— То, что ты солдат гоняешь — это правильно. Солдат службу знать должен, и капрал за то главный ответственный. Только вот как я посмотрю — ты после ночного происшествия самого виноватого ищешь.

— Не бывает происшествия без виноватых, Александр Степанович.

— Понятное дело, что не бывает. А когда беда уже случилась — тогда виноватого найти совсем просто. Это ты верно заметил. Если есть беда — есть и виновный, куда ж без него!

— Ну ведь он и есть виновный. Халатность, пренебрежение к оружию и к обязанностям караульного. Сегодня такое спущу одному — назавтра всех пороть придется.

— Перед тем как судить — прими во внимание обстоятельства, Жора. Видишь ли… на его месте мог оказаться любой. Даже я, — сказал Фомин и пристально посмотрел мне в глаза. — Ты в полку второй год, не привык еще. А я тебе так скажу. Последний раз в карауле какое-либо происшествие случалось у нас… дай бог памяти… да уже десять лет тому минуло. И вот так получается, что год за годом, добрый десяток лет в караул заступали просто для красоты. Постоять истуканом, посверкать начищенными пуговицами, и чтобы офицер мог мимохожей барышне похвастаться — вот, мол, мои орлы. А то, что караульный стрелять должен, если вдруг… Да когда оно такое было, чтобы стрелять? Тем более что мы еще на своей земле, ни пруссаков, ни каких-нибудь башкир восставших даже близко нет.

— Но Степан же стрелял.

— Стрелял. И Алешка стрелял. И другие молодые, что вместе с тобой в полк пришли — все были к стрельбе готовы. А те, кто старше и опытней, кто в караулах годы жизни провел — у них уже все по накатанной колее идет. Вот потому все и случилось.