Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 17)

— Сработали твои ловушки, Жора. — Странно говорит. Будто с облегчением.

И хорошо, что он не стал меня по плечу хлопать. Меня как накрыло там, у ворот, так и хожу с шальной головой. Могу и втащить. А так сказал просто:

— Рот закрой. Не мешай слушать.

Степан вдруг заволновался.

— Так, может, это просто крестьянин какой мимохожий или вообще посыльный был? Может, надо вернуться и помочь?

Я покачал головой:

— Это вряд ли. Хорошие люди по ночам не ходят. А если и ходят — ну что уж теперь. Не ходи босой!

Сани весело катили по морозному снегу. Каждый час устраивали короткие привалы, возницы смазывали полозья, ухаживали за конями, люди по моему приказу бегали вприпрыжку вокруг костра, запасаясь теплом на следующий час. Прогревались заново камни. Я подробно расспросил Ерему о людях, что едут с нами, сделал кое-какие выводы и продолжил работу по атомизации этой группы людей, лишь слегка подправив тактику. Уже меньше капральской тростью, а все больше шутками да подколками в стиле ундер-офицера Фомина. Кто нерасторопно выполнял мои команды — тех подгоняли Ерема и Памятник.

С каждым часом копилась усталость. Я уже особо и не задумывался о том, что делаю. Была ли за нами погоня? Понятия не имею. В эту светлую лунную ночь видимость, конечно, хорошая, но прямоезжая дорога — она у нас такая, семь загибов на версту. Так что если вдруг погоня и была — то за многочисленными поворотами мы ее не увидали. Но я исходил из того, что все вокруг — враги. И даже эти, монастырские — тоже пока не свои. Потому и не стеснялся. Хамил, грубил. Проезжая деревни — залихватски свистел, распугивая собак и тех, кто мог проявлять свое любопытство из темных изб. Иногда ловил себя на мысли, что меня как-то совсем уж понесло. Но так, с матерком, ветерком, а иногда и тумаком — глядишь, доедем и не замерзнем.

Уже далеко за полночь мы объезжали по широкой дуге домики, выросшие вокруг крепости Изборска. Там, в глубине застройки вдруг истошно залаяли собаки. В свете луны было видно, как к нам было направился одинокий всадник со стороны крепостных ворот.

А хорошие люди по ночам не ходят, так ведь? Опять же, в детстве я часто слышал байки о том, как инкассаторы запросто стреляли или ломали челюсти прикладом всякому, кто по неосторожности приближался к группе при исполнении. Так вот я — инкассатор.

— Слушай мою команду! Товсь! — Щелкнули взводимые курки. — Целься!

В ночи щелчки должны были быть хорошо слышны. Хотя о чем это я? Топают и фыркают лошади, скрипит снег под санями… А всаднику еще и ветер в уши дует. Да и далеко он слишком, чтобы намеки понимать.

— Пали!

Ночь разрезали вспышки выстрелов. В воздухе повис пороховой дым с красные искорками догорающих пыжей.

Всадник развернулся и галопом поскакал обратно к башням изборской крепости. Вот, такой намек он понял. Осознал, что мне неинтересно знать, кто он такой и что хотел нам сказать. И что ему нет никакого дела до того, кто мы, куда едем и что везем. Что у вас там, в крепости? Тревога? Пф! Да ради бога! Пусть гарнизонные ландмилиционеры растрясут свои жирочки! Ночные тревоги полезны для службы.

Проехали Изборск и снова остановка, снова пробежка у костра. Заканчивается масло. Никто ж не планировал, что мы его не на светильники будем тратить, а на костры. А еще очень хочется спать. Скоро уже сутки как без сна.

Коллектив тоже устал. Бегают медленнее, двигаются тяжелее. У кого-то уже потекло из носа. Но никто не ропщет. Сказано бегать вокруг костра — бегают. Греются. Еду готовить времени нет, но каких-никаких сухарей погрызли.

— Как кони, Карпыч? Доедем? Или пора подыскивать кантонир-квартиру?

Возница отвечает с каким-то восторгом в глазах:

— Доедем, Георгий Иванович! Уже сколько отмахали, а коням хоть бы хны! А ведь это еще полукровка, а не битюг! Что же будет, когда граф Шувалов чистопородных битюгов в войска поставлять начнет? Золото, а не кони, уж поверьте старому обознику!

Тяжелые тучи потихоньку скрыли звезды и заходящую луну. Мы уже ехали на одних морально-волевых. На последней остановке нескольких пришлось силой вытаскивать из саней и заставлять бегать. Приморило мужиков. Впору хоть оставляй в какой-нибудь деревне от греха… Но я упертый. А они — терпеливые, вот уж чего не отнять.

Через ледовую переправу у реки Великая мы проезжали вместе с первыми зарядами вьюги, засыпанные с головой свежим рыхлым снегом.

У ворот в карауле стояло капральство Ефима. Я спрыгнул с саней, бегом опередил обоз и крикнул изрядно осипшим голосом:

— Открывай ворота!

— Стой, кто идет… Батюшки! Серов, ты? А чего в одном камзоле? Где кафтан потерял?

— Открывай, говорю! А то болталку набок сверну, а твой унтер еще от себя добавит!

Заскрипели ворота, из теплой караулки вместе с клубами пара выскочило несколько солдат и медведеподобная фигура начальника караула.

Я обнялся с Ефимом.

— Нешто всю ночь ехал? Дурной ты, крестник!

— Потом объясню. Скажи-ка, сегодня с ночи у кого-нибудь баня осталась еще не остывшая? Ребят пропарить надо.

Ефим на мгновение задумался, потом окрикнул одного из караульных:

— Эй, солдат! Слышал вопрос господина капрала?

Тот стряхнул рукавицей снег с седых усов и ответил:

— Точно так. У Филина на немецком берегу. Он сегодня до рассвета топит.

Ба! Так это же… Архип! Во дела! Архип — под началом у Ефима? Архип — стоит в карауле, ночью, на морозе? К Архипу обращаются «эй, солдат»? Кажется, пока меня не было, в полку случились большие перемены. Но об этом мне расскажут потом. Обязательно расскажут, вряд ли тот же Федька Синельников упустит возможность погреть мне уши. Сейчас же…

— Рожин!

Каптенармус выдохнул и попытался втянуть живот, имитируя стойку во фрунт, и посмотрел мне куда-то в район шейного платка.

— Пропарь монастырских. Прямо сейчас и как следует. За мой счет, я к вечеру рубль занесу.

— Так это, Жора, у меня…

— Просто сделай, Рожин. А к Генриху Филипповичу я сам заеду.

Каптенармус уныло кивнул и потянул сани с семеркой людей Памятника налево, на немецкий берег реки Псковы. По пути я стянул с одного из мужиков свой кафтан, а с третьих саней, с другой семеркой, забрал свой тулуп. Тут уже недалеко, теперь не замерзнут.

— Карпыч, гони к полковой управе. Последний рывок остался.

Полковой квартирмейстер, зажав в руках недопитую утреннюю кружку чая, стоял посреди комнаты и смотрел на раскрытые сундуки. На столе при свете трех свечей лежали формуляры, ведомости, перекличной список и прочие сопроводительные бумаги, что мне всучил с собой архимандрит. По доскам пола расплывались мокрые грязные лужи от растаявшего на башмаках снега.

— Серов, — тихо проговорил секунд-майор Стродс, — я мог бы разжаловать тебя в рядовые и приказать забить батогами. А еще я мог бы запереть в карцере и пытать до смерти. Или обвинить в краже и повесить на ближайшем дереве. У меня есть такие полномочия. Ты меня понимаешь?

Он обошел сундуки и встал передо мной, глядя прямо в глаза:

— Мне нет нужды убивать тебя вот так вот заковыристо. Да еще и с такими рисками. Я любитель простых решений. В своем письме я лишь спрашивал у его преподобия, есть ли такая возможность. Вот это вот, — он кивнул на сундуки, — я бы доставил сам. Попозже и с соответствующим задаче оружным отрядом. Ты мне веришь, Серов?

Голова гудела. Я, конечно, мог сказать многое, уверить его, что и в мыслях не было, задать кучу вопросов… Но сказал лишь:

— Сутки без сна, Генрих Филиппович. А еще собачий холод и тяжелая дорога. Разрешите идти?

Глава 7

Кабинет поручика Нироннена был освещен теплым светом от нескольких плошек масляных светильников. На улице бушевала метель и маленькое оконце было залеплено пушистым снегом.

Передо мной на столе стояла пиала с уже порядком остывшим чаем и ворох бумаг с моими путевыми заметками, а перед Мартином Карловичем на большом листе потихоньку рождалась аккуратная схема. Сидящий в уголке новый ротный писарь прилежно записывал под диктовку описание маршрута и словесную расшифровку обозначенных на схеме приметных мест.

В углу стоял мольберт, который еще летом смастерил Федька Синельников. Во время занятий французским языком с господином поручиком я на нем размещал свои наглядные пособия, а сейчас Мартин Карлович собирался взять его с собой в полковую канцелярию и на нем вывесить собственноручно нарисованную схему. Презентацию хочет устроить, что ли?

— Так, вроде все? — спросил Нироннен через некоторое время.

Я еще раз бегло осмотрел листы со своими каракулями. Мосты, мостки, холмики, овраги, изгибы дорог, приметные дома во встречных деревнях, особо запоминающиеся элементы местности, имена старост и помещиков… Оказывается, записал-то я очень даже много. Листов эдак тридцать извел с двух сторон. А Мартин Карлович превратил все это в одну схему и два столбца аккуратных строк со словесными пояснениями. И у него описание маршрута вышло более емкое и понятное, чем мое вот это все… Что-то мне в голову закралась крамольная мысль, что господа офицеры в штабе не только пьянством занимаются.

Поручик стянул со столика писаря лист с примечаниями, пробежал взглядом.

— Ну да, все. Так, Жора. Через два часа… — поручик сверился с гулко тикающими настенными часами, — нет, уже через час, подходи со своим излеченным солдатом сюда. Во всем параде. Пойдем в полковую управу. Все как положено: я буду докладывать, вы с Кривичем стоять столбами по краям от планшетки, а господин капитан — похвалы получать.