Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 16)
— Сани сейчас протянем подальше, а вот тут, у костра, для подходящих вон с той стороны нужно накидать капканов, кольев, ловушек… ну ты понял.
— Зачем? — с удивлением спросил Степан. Ну как ребенок, право слово! Вон, Рожин — так тот все понимает. Ходит такой, лошадку свою тряпочкой протирает да шепчет вперемешку чертовщину, молитвы и нежное «ты только вынеси, родной» красавцу-тяжеловозу. И упорно избегает встречаться со мной взглядом. Куда делся его покровительственный тон, которым он меня пытался поддеть всю дорогу?
— За надом, Степа, — кладу ему руку на плечо и заглядываю в глаза: — Просто сделай, брат. На совесть. Хорошо?
— Сделаю, Жора. — Взгляд серьезный, будто в прорубь нырять собрался.
Сделает.
— Карпыч!
Возница перестал трогать руками полозья и повернулся ко мне.
— Что это ты делаешь?
— Морозно. Снег шершавый очень, плохо скользит. Вот, сальцом полозья смазываю. Хоть малость, да снимет тяжесть с коня.
— Хорошо, молодец, — искренне похвалил я его. — Слушай, такой вопрос к тебе. Если мы мужиков ща уложим по семеро на сани, запрессуем, как рыбу в бочки, да укроем всем, чем есть — это поможет?
Тот почесал под шапкой:
— Насчет уложим не знаю, а вот рядком, спина к спине, вполне поместятся. Да еще ноги сеном закидать ежели…
— А есть куда камни горячие покидать? Ну, знаешь, как сапоги сушат? Камень в костре нагреют да в сапог кидают. Вот нам бы такую же грелку смастерить, а?
Карпыч расплылся в улыбке:
— Ага, мысль уловил, Георгий Иванович. Сделаю. Только немножко по-своему, уж не обессудь.
Ну и отлично.
— Рожин!
Каптенармус вздрогнул, но все-таки повернулся от коня ко мне. Только глаз так и не поднимает, смотрит куда-то в район перевязи от шпаги. А еще у него едва заметно подрагивает нижняя губа. Неужели замерз? Такой плотный, упитанный мужчина — и чтобы замерз? Впрочем, то не моя печаль.
— Любой ценой, Рожин. Слышишь? Любой ценой мы должны проехать за Изборск. Это задача-минимум. В лучшем случае до метели надо быть во Пскове. В худшем — заночуем в Подграмье или даже в Камно. Но Изборск мы должны миновать.
— Двадцать верст до Изборска, — глухо ответил каптенармус. — И потом еще двадцать до Пскова. По ночам ехать — кто ж так делает?
— Если ночевать здесь, рядом — вижу, сам все понял. Изборск — он все-таки город, а про городских теневых ребят ты же нам и рассказывал. Что их там больше, чем на дороге. Так что надо протянуть обоз дальше. Луна, звезды, белый снег — ночь светлая. Все получится. Только это… Возьми веревки да перевяжи сундуки поперек. А то у них крышка вон, гляди, даже на запор не закрыта.
Рожин криво усмехнулся и поднял взгляд чуть выше, посмотрев мне ажно в подбородок. Вот, уже прогресс, а то ишь ты, ссутулился, голову в панталоны спрятал!
— Думаешь, веревка убережет от этих? — и дернул щекой в направлении костра.
— Веревка убережет, если сани опрокинутся. Не придется до самой весны все рассыпавшееся монетки в снегу искать. Давай делай. Не раскисай, Рожин! Ты же опытный обозник, нешто не довезешь мальцов до Пскова?
— Дурость все это. Блажь юношеская, — донеслось в мою сторону от костра.
Поворачиваюсь. Ба, а это все тот же дерзкий! Все никак не уймется.
Делаю шаг в его сторону и делаю приглашающий жест:
— Продолжай.
Продолжает:
— В ночь людей вести — просто сгубишь всех. И сами сгинем, и серебро твое метелью занесет так, что никто уже никогда не найдет. Ни себе, ни людям. Дурость творишь по малолетству.
Спину выпрямил, смотрит прямо в глаза, с вызовом. А что его коллектив? А его коллектив… вон, двое сучья ломают под присмотром Еремы да в костер кидают. Четверо под руководством Никиты разминаются. Двое вместе с Алешкой помогают возницам полозья смазывать. Оставшиеся шестеро вроде бы и рядом с ним, но как-то неуверенно, головами по сторонам крутят. Нет такого, как там, у ворот, единой кучкой. Может, устали. А может, и… Ладно, что уж теперь. Давай уж сойдемся лоб в лоб, пока кто-нибудь из нас не сдаст назад.
— Вот как. Ну так я ж тебя не держу. Пока во Псков не прибудем — ты птица вольная. Можешь идти.
Тот криво усмехнулся:
— Ну что, братва…
Я его резко прервал:
— Ты можешь идти. За других не говори, они вон, делом заняты. Ты лодырь, ты не нужен. Иди.
Мужики в недоумении закрутили головами, переглядываясь. Это каким они делом вдруг заняты? Но результат этой секундной заминки есть, между дерзким и остальными появился зазор. Крохотный и во многом случайный — но зазор.
— И пойду. Заночую в деревне вон там, — кивок в сторону Печор, — а потом дойду до Пскова и скажу, как вы все впустую сгинули из-за…
— Иди! — я повысил голос и оскалился.
Двое монастырских дернулись было в его сторону, но уперлись в тяжелый, исподлобья взгляд тощего Еремы и остановились.
Мужик махнул рукой, развернулся и сделал пару шагов прочь. Но решил все-таки оставить последнее слово за собой:
— Но я тебе это еще припомню!
Да-да, конечно. Он не хочет уходить один. Солдаты по одному не ходят. А чего он хочет — так это продолжить беседу и довести конфликт до логического завершения. Чтобы, значит, самому было понятно, как встречать завтрашний день.
— Иди! Запомнит он, ишь ты. Памятник!
Тот дернулся, повернулся спиной и сделал несколько шагов в сторону копошащегося в снегу Степана.
Я спокойно взял из рук Никиты мушкет — мой-то остался в санях. Без присмотра — мелькнула истеричная мысль. За такое отношение к оружию надо палок всыпать! Спокойно приложил приклад Никитиного мушкета к плечу и щелкнул курком на полувзвод.
Дерзкий остановился. Я потянул курок дальше, на боевой взвод. Толпа мужиков у костра вдруг заволновалась, зашепталась. Никита побледнел и отшатнулся от меня.
— Болтать команды не было! — взвился в морозный воздух яростный крик Еремы. Щелкнул кнут, и вчерашние ландмилиционеры, ненужные монастырю забияки и хулиганы, вдруг на мгновение стали толпой растерявшихся крестьян.
Мужик плавно обернулся. Глаза его смотрели прямо в ствол мушкета. Шепот Никиты: «Ты шутишь?» и такой же тихий шепот Еремы: «Этот может и пальнуть, я его в бою видел».
Пауза в несколько стуков сердца. Только отблески костра пляшут в его глазах.
Памятник медленно наклонил голову на малую долю кивка. Тихо прошептал:
— Виноват, господин капрал. Больше не повторится.
Я аккуратно подвинул курок, снимая его с боевого взвода. Дернул щекой, стряхивая с лица какой-то прилипший ко рту хищный оскал. Блин, кажется, на щеке слюна замерзла. Весь образ испортила, гадина.
— Раздели своих людей на семерки, Памятник. Утром познакомлю тебя и всех твоих с новым домом. Слышишь? Всех.
Отдаю мушкет Никите. Привал окончен, пора ехать.
Ландмилиционеров тесно, в обнимку, рассадили в первые и последние сани. Средние, те, что с сундуками, остались для меня и моих бойцов. На передних санях рядом с возницей уселся Никита. А на последних из наших — никого. Сбегут мужички — да и пес с ними, пусть бегут.
Карпыч и другие возницы придумали что-то вроде жаровни с нагретыми в костре камнями. Ее поставили в самый центр и плотно обложили телами монастырских. Сверху мужиков закидали всем, что есть — рогожа, мешки, мой тулуп, запасной драный армяк, который любящий уют Рожин использовал себе как подстилку. Вроде нормально. Полозья смазаны, костер тушить не будем. Некогда, да и незачем.
— Теснее, теснее обнимайтесь, православные! А кто с людьми не обнимается — тому Снежная Королева невестой будет!
Поехали.
Ночь и правда была светлой. А мороз крепчал. Или это в нас тепло заканчивается? Карпыч посмотрел на восходящую луну, окутанную заметной туманной дымкой.
— Будет метель, господин капрал. Как есть будет. Хорошо зарядит.
— А как по метели сани с таким грузом ездят?
— Дурной? — изумленно покосился на меня возница. Потом осекся и уже полушепотом: — Прощения просим, господин капрал.
Мы уже миновали Таилово и вывернули на Рижский тракт, когда откуда-то издалека донесся истошный вопль и заполошные крики.
Каптенармус Рожин вдруг выпрямил спину, улыбнулся во весь рот и занес было руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но потом передумал. Просто впервые с тех пор, как мы вышли из монастыря, посмотрел мне прямо в глаза: