Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 18)

Я растянул губы в вежливой улыбке и поднялся с табуретки.

— Ну куда вскочил-то? Время еще есть немножко. Вот, чай допивай. И… — Мартин Карлович с усмешкой посмотрел на меня, — расскажи промежду делом, как у тебя вдруг еще один солдат к лекарю угодил. Вроде только-только все выздоровели — и тут на тебе, какая незадача!

Я чуть наклонил голову и изобразил из себя эталон слова «вежливость» из Парижской палаты мер и весов. Чай холодный и несладкий, ну да что ж теперь. Допил одним глотком, отставил глиняную пиалу на край стола, откуда ее тут же забрал подскочивший Федька.

— С лестницы упал, ваше благородие.

— Батюшки! Так-таки с лестницы? — притворно всплеснул руками Мартин Карлович.

— Точно так. С лестницы. Меня вот не было, эти лентяи забыли крыльцо песком посыпать.

— Вот беда! Но, надеюсь, на этот раз этот твой Заноза никого за щеку не кусал?

— Никак нет! Крыльцо ошкурено, обработано, солдат Белкин никаких заноз не получил. Только синяк небольшой от падения. Лекарь сказал — уже завтра может вернуться к экзерцициям.

Мартин Карлович спрятал невольно мелькнувшую ухмылку в своих рыжих усах. А потом посерьезнел и строго произнес:

— Ну-ну. Ты вот что. Внимательнее все песочком посыпай, капрал Серов. Полковник Лебель у нас сторонник прусской системы муштры. Ежели солдаты и впредь так с крыльца падать будут — то он все ваше капральство сквозь строй прогонит. Чтобы, значит, все сразу к занозам привыкали. Ступай.

Псков утопал в снегу. Метель никак не успокаивалась. Когда я дошел до дома, выделенный моему капральству под кантонир-квартиру, весь кафтан был покрыт толстым слоем налипшего снега.

В сенях ко мне подскочил Степан и быстро прошелся по кафтану веником, стряхивая снег. Я еще пару раз топнул башмаками о половицу и вошел в дом.

Было дымно. Снег забил трубу плохо сложенного дымохода, дым валил из печи внутрь и скапливался под потолком. Хозяин открыл волоковое окно вверху стены, чтобы дыму было куда уходить. Это не сильно помогало, потому хозяин с ворчанием елозил в узком оконце длинной палкой, выталкивая наружу налипшие на бревна сугробчики.

Волоковое окно — это такая прямоугольная дыра в стене под самым потолком. Туда должен выходить — выволакиваться — дым, когда помещение топится «по-черному». Я был сильно удивлен, когда узнал, что отопление «по-черному» — это не значит, что весь дом будет прокопчен сажей. Если правильно топить печь — то не только стены, но и потолок будет без сажи. А еще вдоль потолка местные на тонких бечевках развешивали рыбу, мясо и спокойно коптили ее холодным дымом. Чего ж добру пропадать? Два в одном — и отопление, и коптильня. И что удивительно — нет никакой вони. Так, легкий запах протопленной бани и горячего дерева, не более того. Но это если топить правильно. Я правильно топить не умел, у меня получалась какая-то газовая камера, а не отопление «по-черному». Тут ведь надо не только правильно играть с вентиляцией, вовремя пододвигая задвижку на волоковом окне, увеличивая или уменьшая зазор, но и как-то по-хитрому подбирать дрова вперемешку с древесным углем. Этому искусству местные учатся с детства. И если как-то работать по хозяйству здешние дети начинают чуть ли не сразу, как научатся ходить, то к печи хозяйка дома станет подпускать дочь разве что годам к двенадцати. Считай, на десятом году обучения этому искусству — топить «по-черному».

Камины и печи с трубами появились здесь совсем недавно. Говорят, что в одно время с царским указом брить бороды, то есть при императоре Петре Великом. Такие печи были очень дорогими, их надо было уметь правильно складывать. В деревнях печи с трубами не любили. И неудобно, и расход дров больше, и жар не тот. В городах печные трубы старались делать обязаловкой. Пожаров меньше, да и дома можно ставить теснее друг к другу, когда дым вытягивается наверх через печную трубу, а не вбок через волоковое окно. Но, как и всякая инновация, внедрялось это дело административно-командными методами. И втихую саботировалось населением. Потому что новое запросто может оказаться очередной временной блажью понаехавших немцев, которую вскоре отменят, а своя методика — вот она, годами отработанная, простая и понятная.

Пользуясь тем, что в доме и так дымно, солдаты беззастенчиво курили прямо в большой обеденной комнате. Собрались в тесный кружок вокруг выбритого налысо Еремы и вели неспешную беседу.

Ну как — беседу? Ерема рассказывал, а остальные слушали. Судя по их лицам, рассказ был совсем не веселый. Белкин так и вовсе был смурной и лишь в бессильной злобе стискивал в кулаки свои длинные жилистые ладони. Уже вернулся из лазарета, надо же! Быстро он. А я-то думал, воспользуется возможностью легально уйти в запой. А где Сашка? А, вот он. Сидит наша заноза спокойно, слушает Ерему. И, что интересно, сидит рядом с Белкиным. И ничего, не вижу на их лицах никаких признаков смертельной вражды. И куда пропало то бешенство, с которым они смотрели друг на друга еще неделю назад?

Ерема заметил меня и замолчал. Остальные солдаты тоже притихли, и только Белкин проронил, хмуро глядя куда-то в пол:

— У нас в Шлиссельбургском полку так же было. И не пару месяцев, а все семь лет, что я там был. И, говорят, до меня так же было. Считай, всю жизнь. Вот говорят — немцы, немцы, прусская муштра… — Белкин в сердцах хлопнул себя ладонями по коленям. — Так их у нас и не было вовсе, немцев-то этих. Раз-два и обчелся. Остальные все свои, православные, природные русаки. И у тебя в монастыре тоже — откуда немцам-то взяться? А вот поди ж ты…

Тут он заметил, что все замолчали, и поднял голову. Увидел меня, вскочил и вытянулся во фрунт. Я поморщился и кивнул на обеденный стол, заставленный пустыми деревянными мисками. Старый солдат Семен Петрович по-своему истолковал мой жест и слегка поддел ногой одного из новых солдат, из шлиссельбургских сироток. Тот подскочил и начал убирать со стола. Похоже, при мне они продолжать этот разговор не хотят. Только вон Никита косится как-то диковато, исподлобья. Ну, нет так нет.

— Чего расселись, воины? Лясы точите, а человек вон, — кивнул в сторону копошащегося у волокового окна хозяина, — работает. А вы чего, белоручки, что ли? Возьмите лопаты да идите снег вокруг дома убирать. Навалило так, что скоро уже не пройти будет. Никита, Алешка. Помогите Ереме облачиться в парадное. Парик, камзол чтобы чистенький, все дела. Мы с тобой, брат, пойдем в полковую канцелярию, поработаем немножко мебелью при поручике Нироннене.

— А я? Возьми меня с собой! — вскинулся Сашка. Ишь ты. А я по тебе скучал, оказывается.

— А тебе, Заноза, особое повеление от господина поручика. Крыльцо от снега очистить да песком посыпать.

У Белкина вдруг на лице появилась ехидная ухмылка, и он, подмигнув, хлопнул Сашку по плечу.

Мы с Еремой внесли мольберт в большой зал, установили и в четыре руки закрепили на нем нарисованную поручиком Ниронненом схему. После чего синхронно сделали шаг назад, встали вплотную к стене и застыли как изваяния.

В центре зала, подальше от окон и сквозняков, за длинным столом сидели офицеры полка и неспешно трапезничали. Командиры батальонов — два секунд-майора и пример-майор, командир нашего батальона Небогатов, полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс, командир полковых пушкарей, сам полковник Лебель с одним из двух своих адъютантов и наш ротный — капитан Нелидов.

Поручик Нироннен отошел на пару шагов, посмотрел еще раз схему, убедился, что все в порядке, и слегка растерянно повернулся к столу, откровенно не зная куда себя девать. Полковник Лебель, увидев его растерянность, поднялся из-за стола и подошел к схеме. Осмотрел, провел пальцем по линиям и благосклонно улыбнулся Нироннену.

— Хорошо сделано. Люблю такое! Писарчук оформлял?

Нироннен покраснел и ответил:

— Сам делал. Писарчук только приложения записывал. Вот, пожалуйста, — и протянул полковнику стопку листов, которые до этого крутил в руках.

Хотя с чего это я вдруг решил, что он покраснел? Он же рыжий, как морковка. Может, мне просто показалось из-за цвета его усов и желтого света свечей.

Полковник бегло проглядел бумаги, изредка сверяясь с размещенной на мольберте схемой и, по-видимому, остался доволен.

— Хорошо! Меня, милейший, в Шляхетском корпусе за геометрию и тригонометрию всегда хвалили. Могу, знаешь ли, отличить хорошую работу от халтуры.

Говорил он с заметным акцентом, практически не используя мягкие согласные и очень коротко проговаривая гласные. Впрочем, понять его было можно. Или просто я уже привык к такому количеству разных версий разговорного русского языка?

— Благодарю вас, господин полковник! — потупился Нироннен.

А ведь они с полковником Лебелем почти ровесники, обоим уже лет под сорок. Только Нироннен более тяжеловесный. Широкое лицо, широкие плечи, крупные кисти рук с раздутыми пальцами. Лебель же сухопарый, подтянутый. Чем-то похожий на гончую. А Нироннен, соответственно, на бульдога. М-да. Осторожнее надо с такими мыслями. Ишь чего удумал — высокородное начальство с брехливыми псами сравнивать!

— Пожалуй, пора начинать!

Полковник Лебель хлопнул пару раз в ладоши. В зал тут же прибежали слуги. Пока они убирали со стола, офицеры подошли к нашему импровизированному стенду и принялись осматривать схему, вполголоса обмениваясь комментариями. Только капитан Нелидов остался за столом, вольготно развалившись на спинке стула.