Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 26)

Глаза у него были быстрые, цепкие, с той особенной хитринкой, что въедается в самую душу за долгие годы торга. Такие глаза не продешевят, не пропустят выгоду, даже если она спрячется в самой глубокой щели.

— Эйвинд, — он хлопнул моего друга по плечу. — Рад тебя видеть. И тебя, конунг. — Он поклонился мне — с достоинством, но без подобострастия.

— Садись, выпей с нами. — Эйвинд протянул ему бурдюк. — Что нового за морем?

Хродмар сделал большой глоток. Кадык заходил ходуном, борода намокла, несколько капель стекло по подбородку и упало на жилет. Он вытер усы тыльной стороной ладони и довольно крякнул.

— Хорош мёд, — сказал он. — Настоящий. Южные напитки нашим и в подмётки не годятся! Сами варили?

— Астрид сделала… — с гордостью ответил я.

— Передай ей моё почтение. — Хродмар ещё раз приложился к бурдюку, потом вернул его Эйвинду. — Ну, слушайте…

Он сел на камень рядом с нами, опёрся спиной о выступ. Глаза его стали серьёзными, хитрый блеск исчез, сменившись холодной расчётливостью человека, который привык оценивать риски.

— Новости добрые, конунг, — сказал он. — Сыновья Харальда всё ещё грызутся. Вигго осадил крепость старшего брата, Бритта, но тот держится. Говорят, нанял наёмников с юго-востока — каких-то диких людей с болот, которые странно воюют, без строя, но в лесу им нет равных. Вигго уже три раза пытался взять крепость штурмом — и три раза откатывался с потерями. Его младшие братья пока держат нейтралитет, но тоже точат зубы. Грызутся они, одним словом. Пока друг друга режут, нам можно не бояться.

Я облегчённо выдохнул.

— Как думаешь, сколько у нас времени? — спросил я.

Хродмар пожал плечами. Жест вышел тяжёлым, много говорящим.

— До следующей весны точно есть. А там… — Он развёл руками. — Кто знает. Может, они друг друга всех перебьют, и проблема решится сама собой. Может, один из них победит и тогда… тогда он вспомнит, кто убил его отца. Такие вещи не забывают, конунг. Даже если очень хочется забыть.

Я кивнул. Я знал это с того самого момента, как Харальд получил смертельное ранение…

— Что ещё слышно? — спросил Эйвинд.

Хродмар оживился. Купец в нём взял верх над вестником.

— Цены на меха падают, — сказал он. — Слишком много выбросили на рынок после этой зимы. Соболь, куница, бобр — всё идёт дёшево. А вот на железо цены растут. Твои рудники, конунг, уже дают о себе знать. Купцы с востока приходят и спрашивают: нет ли у вас лишнего металла? Мы бы купили. Я думаю, можно наладить хорошую торговлю. Если мы будем продавать железо, а не только оружие, цены ещё поднимутся. Южане любят наше железо — оно чистое и без примесей.

— Торгуй, сколько душе угодно. — разрешил я. — Но смотри, чтобы железо не уходило на запад. Ни под каким видом…

— Понимаю, — кивнул Хродмар. — Всё сделаю как надо. У меня там свои люди, они присмотрят. Если кто из западных купцов сунется — отправлю восвояси. Или утоплю, если сильно наглым будет.

— Это уж как сам решишь, — усмехнулся я.

Мы ещё немного поговорили о ценах, о товарах, о новых торговых путях. Хродмар рассказал, что на востоке, в землях россов, строят новые города — большие, с каменными стенами. Что тамошние князья собирают дань с окрестных племён и строят флот. Что скоро они станут силой, с которой придётся считаться.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойду я. Команда ждёт… Надо разгружаться, пока погода хорошая.

Он поклонился нам обоим и зашагал к кораблю, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью, которой мог бы позавидовать иной юнец.

Его корабль медленно отошёл от берега, парус наполнился ветром, и судно полетело по волнам в сторону новеньких Новгородских причалов.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как тревога снова заползает в душу.

Эйвинд тоже серьёзнел на глазах. Шуточки его куда-то исчезли, улыбка сползла с лица. Он сел рядом со мной на камень, обхватил колени руками и уставился на море. Ветер шевелил его волосы, ласково трепал бороду…

— Слышал, брат? — сказал он тихо. — Вигго не успокоится. Рано или поздно он явится.

— Знаю, — перебил я. — Потому и спешу с рудниками, с кораблями. Нам нужно укрепиться до его прихода. Нужно, чтобы каждый хутор, каждая деревня стали крепостью. Чтобы каждый мужчина умел стрелять из арбалета. Чтобы каждая женщина знала, куда бежать и где прятаться.

— А если он раньше к нам заявится?

— Не должен. — я покачал головой. — Братья ему ещё кровь попортят. К тому же ему надо будет силы восстановить…У нас есть время. Надеюсь.

— Надежда — плохая опора, брат. — Эйвинд посмотрел на меня. В его глазах плескалась тревога, которую он редко показывал.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю быть готовыми к любому исходу. Говоря об этом, я говорю и о Колле, кого ты так любезно простил. Он в последнее время слишком тихий. Я в таверне своих людей слушаю — народ болтает разное. Говорят, старый хрыч опять что-то замышляет.

Я горько усмехнулся.

— Он всегда что-то замышляет. И не только он. Заговорщиков много, Эйвинд. Больше, чем мы можем уследить. Но пока они только, в основном, говорят…

— Колль уже не раз покушался на твою жизнь — это не разговоры, Рюрик. — Эйвинд сжал кулаки. Костяшки побелели. — Такие просто так не отступают. Им власть нужна, понимаешь? Они привыкли, что их слово — закон. А тут ты со своими новшествами, с налогами, с этой стройкой… Они ненавидят тебя лютой ненавистью.

— Я знаю.

— Знаешь, но ничего не делаешь. — В голосе его зазвенела обида. — Мог бы уже давно… — Он провёл пальцем по горлу. — Одна ночь, десяток верных людей — и нет проблемы.

— И что бы это дало? — спросил я. — Убить Колля? За ним встанут другие. Убить других — встанут третьи. Это бесконечная вереница, Эйвинд. Я не могу убить всех, кто меня ненавидит. Меня самого это бесит! Но я должен думать о будущем всего Буяна!

— Мы могли бы попытаться!

Я покачал головой.

— Нет. Я устал тебе повторять! Я не хочу править кладбищем. Хочу, чтобы люди жили в мире, строили, рожали детей. Чтобы через десять лет здесь вырос город, которого не видел свет. Чтобы через двадцать лет наши внуки не знали, что такое голод и война. А для этого нужно, чтобы они сами захотели жить по-новому. Чтобы увидели, что новое — это не страшно, это выгодно. Что строить — не менее почётно, чем разрушать.

Эйвинд долго смотрел на море, потом тяжело вздохнул, как после долгого перехода.

— Иногда мне кажется, брат, что ты не от мира сего. — Он посмотрел на меня, и в глазах его плескалась смесь восхищения и тоски. — Месть для викинга — главное! А ты всех прощаешь! Таких, как ты, здесь не было никогда. Может, поэтому боги и послали тебя нам.

— Может… — согласился я. — А может, я просто упрямый глупец…

Он хмыкнул, и напряжение спало.

— Это точно. Упрямый, как сто северных быков.

Мы ещё немного посидели, глядя на море. Эйвинд поймал ещё одну форель, потом ещё одну. К концу рыбалки в мешке плескалось пять рыб, и это был неплохой улов…

— Хватит, — сказал он, начиная сматывать удочки. — А то Астрид решит, что мы тут утонули. А ей сейчас волноваться ни к чему.

Я посмотрел на солнце, уже клонившееся к закату, и кивнул.

— Ты прав. Она и так на меня наседает, чтобы я больше отдыхал. Если узнает, что мы просидели здесь весь день с удочками, точно обрадуется…

— Вот и славно! Эх… Добрая уха будет! — Эйвинд кивнул на мешок с форелью.

— Согласен…

Глава 11

Кто-то пнул меня в бок. Затем еще раз… И еще… Я проснулся оттого, что Астрид ворочалась.

Она пыталась устроиться поудобнее, тело само искало положение, в котором можно было бы дышать. Живот уже мешал ей лежать на спине, на боку у нее затекала поясница, и каждые полчаса она переворачивалась, вздыхала, иногда стонала сквозь сон, а потом снова затихала.

Я всегда думал, что беременность — это про сияние и ожидание. Про розовые платья и счастливые улыбки. Теперь я знал, что это ещё и про то, как женщина не может завязать «шнурки», про отёкшие лодыжки, про проклятую бессонницу, про запахи, от которых её тошнит, и про страх, который она никому не показывает.

Я с любовью глядел на рыжие волосы, рассыпанные по подушке. От них шёл аромат можжевельника, перебитый сладостью спелых ягод и соли — той самой, что въедается в льняную рубаху после долгого дня, проведённого у моря… Раньше я думал, что женщины пахнут южными садами — цитрусовой коркой, привозными маслами в узких сосудах, всем тем, что можно купить в Летуаль и увезти. А она пахла так, будто родилась из этого берега. Такое не купишь ни в одном уголке мира…

Она вздохнула, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них медленно проступает осознание: что уже утро, что она опять не выспалась, что живот снова мешает, а я, как обычно, лежу и пялюсь на нее, когда она так уязвима.

— Ты опять не спал? — спросила она. В её сонном голосе уже прорезалось знакомое раздражение.

— Немного спал.

— Немного — это сколько? — Она приподнялась на локте, и одеяло сползло, открывая округлый живот, туго обтянутый льняной рубахой. — Несколько мгновений?

— Больше… — я устало улыбнулся.

— Врёшь. — Астрид поморщилась, прижала руку к животу. — Смотри, кого ты разбудил. Теперь до вечера не успокоятся.

— Я не виноват.