Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 25)

Охрана держалась на расстоянии — шагах в пятидесяти, не ближе. Эйвинд настоял: «Мы же не на войну, а душу отвести! Я, может, с тобой по-человечески поговорить хочу, без лишних ушей».

Я покосился на него. Он шагал рядом, бурдюк болтался на плече, удочки он нёс как копья — торжественно и гордо.

— И о чём же ты хочешь поговорить? — спросил я.

— А вот придём на место, сядем, выпьем — тогда и поговорим. — Он хитро прищурился. — Не на ходу же такие дела решать.

По пути нам встречались другие буянцы. Старик с вязанкой хвороста, завидев меня, тут же остановился и поклонился. Я кивнул ему в ответ, и он пошёл дальше, снова согнувшись под своей ношей. Потом нам повстречалась женщина с корзиной яиц. Она тоже опустила голову, прижав руку к груди. Яйца были свежими, ещё тёплыми — она прикрывала их льняной тряпицей, но я всё равно заметил, как осторожно она одёрнула край, будто боялась, что я могу их раздавить одним взглядом. А сама украдкой разглядывала меня, как товар на торгу. Я поймал себя на том, что и сам смотрю на неё с таким же любопытством: что видит во мне эта женщина? Конунга? Чужака? Спасителя? Или просто человека, которому повезло оказаться в нужное время в нужном месте?

Эйвинд, глядя на это, зубоскалил:

— Привыкай, брат. Теперь ты у нас аки король южный! Скальды уже слагают о тебе саги, а девушки скоро в очередь выстроятся, чтобы на шее у тебя повиснуть.

— Астрид мне голову оторвёт, если кто-то повиснет на мне…

— Ну, Астрид — это отдельный разговор. — Эйвинд задумчиво почёсывал бороду. — Она у тебя та ещё валькирия. Я бы с ней ссориться не рискнул. Помню, как она тебя отчитывала после той тренировки с хускарлами. Я тогда подумал: лучше сто врагов в бою, чем одна разгневанная жена.

Я усмехнулся, вспомнив тот день. Астрид и правда умела быть убедительной.

— Ты мне много раз говорил, что никогда не женишься, но что у тебя с той рыжеволосой? — спросил я, меняя тему. — Которая на плацу всех укладывает. Говорят, она на тебя заглядывается.

Эйвинд поперхнулся воздухом.

— С чего ты взял?

— Люди говорят. Такое не скроешь, Эйвинд.

— Люди много чего говорят. — Он отвёл глаза, но я заметил, как его шея покраснела. — Она просто хороший воин. И я ее уважаю.

— Ага! — Я улыбнулся. — Уважаешь… Прямо как тот парень, который ей цветы постоянно носит.

— Какой парень? — с треском выдал себя Эйвинд. Конспиролог хренов…

— Есть там один. Смазливый такой, весь из себя важный, как петух перед боем.

— Имя… — мой друг буквально зарычал, будто уже примерялся к топору.

— Не помню. — оскалился я. — Из головы вылетело.

— Тоже мне! Мудрец выискался! — насупился Эйвинд. — Даже одного имени запомнить не можешь!

— Да вот как-то так. — я беззаботно пожал плечами.

— Ай! Ладно! — сдался Эйвинд и махнул на меня рукой. — Я вообще не про то! Она… она сама ко мне подошла и спросила, как лучше меч держать. Ну, я и показал. Вот и всё.

— И всё?

— И всё! — он опять насупился, но в его глазах плясали чертики. — Хватит про меня. Ты лучше скажи, когда Астрид родит. Вёльва сказала — к концу лета. Это точно?

Я вздохнул.

— Вроде бы… Я уже всё приготовил. Комнату отдельную, повитуху лучшую, травы… Всё, что могу.

— Не переживай, брат. — Эйвинд хлопнул меня по плечу. — Астрид сильная. Она справится. А если что — я рядом. Помогу чем смогу.

— Боюсь, брат… В этих делах мы с тобой оба бессильны.

Мы пошли дальше. Тропинка вывела нас к небольшой бухте, скрытой от глаз высокими скалами. Здесь было тихо, волны лениво облизывали берег. Песок золотом переливался в лучах солнца и прятал в своем сиянии крошечные ракушки.

Валун, на котором мы устроились, был большим и плоским, словно сам Тор когда-то присел здесь отдохнуть после долгой битвы и забыл забрать свой трон. Солнце нагрело его за день, и теперь это тепло медленно разливалось по телу, как хороший мёд. Лишайник покрывал камень серо-зеленой вязью. Волны набегали на него с тихим шипением и отступали, оставляя мокрые разводы…

Эйвинд профессионально забрасывал удочки. Движения его были точными, выверенными — он явно делал это не в первый раз. Леска ровно ложилась на воду, поплавок замирал, и только лёгкая рябь расходилась вокруг. Он достал из кармана горсть червей и ловко насадил одного на крючок…

Я же просто сидел и смотрел на море. Синее, бескрайнее, оно уходило за горизонт, сливаясь с небом в одной неразличимой линии. Где-то там, за этим горизонтом, лежали земли, откуда скоро должна была прийти беда.И было чудом, что она не явилась весной! Северо-западные земли сейчас щедро омывались кровью: сыновья Харальда всё ещё грызлись за власть, и им было не до нас…И это не могло не радовать…

Эйвинд достал бурдюк, отпил большой глоток, крякнул и протянул мне.

Я сделал большой глоток. Мёд оказался крепким и горячим, будто сам Один варил его в своём котле, добавив для верности вереска, дягиля и можжевеловых ягод. У меня защипало язык и перехватило дыхание. Напиток обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, я поморщился, но тут же почувствовал, как по телу разливается глубокое тепло.

— Мы пьем с утра. Ты это понимаешь?

— Так это для храбрости! — ухмыльнулся Эйвинд. — Рыба нынче упрямая и сильная, без храбрости не поймаешь!

Мы замолчали. Я смотрел на поплавок, который слегка подрагивал на волнах, и думал о своём. Эйвинд сидел рядом, задумчивый, без обычных шуточек. Это было необычно — он редко позволял себе такую серьёзность.

Волны набегали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Где-то кричали чайки — их голоса вплетались в этот шум, делали его живым и настоящим. Солнце припекало макушку, и я чувствовал, как по спине ползут тёплые мурашки.

— Красиво здесь, — сказал я наконец.

— Ага, — кивнул Эйвинд. — Я всегда любил рыбачить. Отец говорил: «Сынок, запомни: не важно, где ты закидываешь удочку. Важно, с кем ты рядом и о чём молчишь, глядя на воду». Я тогда не понимал, а теперь, кажется, начинаю.

— Мудрый у тебя отец был.

— Был. — Эйвинд помолчал. — И рыбу ловить умел, и людей понимал. Жаль, я не всё перенял.

— За отцов… — я поднял бурдюк, задержал его на мгновение, глядя сквозь тёмную кожу куда-то в прошлое, и сделал несколько долгих, плотных глотков. Мёд провалился внутрь горячей струей, и я передал бурдюк Эйвинду.

Он взял его, помедлил. Секунду смотрел на воду — туда, где далеко-далеко, за горизонтом, лежал Буян, где под курганами спал его отец. Потом поднёс бурдюк к губам.

— За отцов… — эхом отозвался он и запрокинул голову так резко, что я услышал, как хрустнули шейные позвонки. Он пил долго, большими глотками, и я видел, как ходит его кадык, как напряглись жилы на шее. Он пил, чтобы не говорить. Чтобы не смотреть на меня. Чтобы я не увидел того, что блеснуло в уголках его глаз, прежде чем он успел отвернуться к солнцу.

Поплавок вдруг дёрнулся, затем резко ушёл под воду. Эйвинд вскочил, схватился за удочку, и началась борьба. Леска натянулась, удилище согнулось дугой, вода вспенилась. Эйвинд ругался, тянул, отпускал, снова тянул — и через минуту вытащил на камень крупную форель. Рыбина билась, серебрилась на солнце, пятна на боках горели тёмным золотом. Жабры её раздувались, рот открывался и закрывался в беззвучном крике.

— Ага! — заорал Эйвинд, торжествующе поднимая добычу. — А кое-что я всё-таки перенял! Икряная, наверное. Будет чем Астрид побаловать.

Он ловко снял рыбу с крючка, бросил в мешок и снова закинул удочку.

— Слышал, у нас в таверне новые скальды появились? — спросил он, усаживаясь обратно. — Из Альфборга приехали. Лейф прислал… Говорит, лучшие в округе.

— Слышал. Правда, еще не слушал.

— Сходи. Они про тебя сагу сложили. Про то, как ты с Торгниром бился. Про братьев. Про отца их. Красиво поют, душа заходится.

— Я не люблю слушать про себя.

— А зря. Людям нравится. Они приходят, слушают ипьют. Потом спорят, что было на самом деле, а что скальды придумали. Хорошо идут дела, брат. Твоя затея с тавернами — золотое дно.

Я невольно улыбнулся, глядя на море. Там появился корабль.

Он неожиданно вынырнул из-за мыса… Это было небольшое, но крепкое судно с квадратным парусом из грубой шерсти, сшитой вручную крупными стежками. Парус был тёмно-серым, прокопчённым, с несколькими заплатками из более светлой ткани. Нос украшала выцветшая драконья голова — краска облупилась, дерево потрескалось, но в очертаниях всё ещё угадывалась свирепая морда.

Парус обвис, когда корабль вошёл в бухту, и команда налегла на вёсла. Они ровно взлетали и опускались в такт — чувствовалась опытная рука. На скамьях сидели десять гребцов — все как на подбор, крепкие, загорелые, в одинаковых серых рубахах. Кормчий стоял на корме, сжимая рулевое весло, и зорко вглядывался в берег.

Эйвинд вгляделся, прищурившись, и вдруг расплылся в довольной улыбке.

— Хродмар! — заорал он, вскакивая и размахивая руками. — Старый пройдоха! Эй, Хродмар, причаливай, выпьем!

С корабля донеслись ответные крики. Пару минут там царила суета — убирали вёсла, бросали верёвки, крепили судно к валунам. Гребцы спрыгивали в воду, подталкивая корабль ближе к берегу. Потом по сходням, перекинутым с борта на камни, спустился коренастый мужчина лет пятидесяти.

Он был невысок, но в нём чувствовалась спокойная тяжесть, какая бывает у людей, чья жизнь прошла на палубе под солёными брызгами — не разменяешь на мелочь, не утаишь под одеждой… Он держал в руке длинный кривой посох, а одет был в добротную шерстяную рубаху, а поверх которой висел кожаный жилет, расшитый бисером и мелкими серебряными монетами. Эйвинд потом шепнул мне, что это такая плата за удачные сделки — купцы носят такие, чтобы каждый видел: перед тобой человек, которого фортуна не обходит стороной. Руки его отягощали тяжёлые браслеты — на каждой по три, не меньше. Самый широкий из них, на левом запястье, украшал выгравированный молот Тора — знак того, что его владелец не раз смотрел в лицо шторму и возвращался живым, чтобы рассказать об этом.