Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 28)

— Разве я могу забыть? — я покачал головой. — Ты тогда сказала, что хочешь посмотреть на звёзды. Я разостлал плащ, начал рассказывать тебе про планеты и светила, а ты меня даже не слушала. И в какой-то момент ты взяла меня за руку, положила себе на бедро, прямо под платье и набросилась на меня с такой силой, что я едва успел подумать: «Где эта женщина была всю мою жизнь?»

Она шлёпнула меня по руке…

— Я правда хотела посмотреть на звёзды.

— Лёжа на моём плаще…

— А ты что хотел?

— Я и сейчас хочу…

Она засмеялась и поцеловала меня в кончик носа, затем отстранилась и шутливо погрозила мне пальцем — мол не сегодня… Я лишь улыбнулся, развел руки в стороны и тяжело вздохнул, признавая, что ласку теперь смогу получить нескоро.

Мы пошли дальше. Я нёс корзину с едой, Астрид опиралась на мою руку. Подъём был нелёгким, она тяжело дышала, иногда останавливалась, чтобы перевести дух. Усталость на её лице сменялась раздражением, раздражение — смехом, а смех — снова усталостью. Вёльва говорила, что это происходило из-за близнецов, что тело менялось и душа менялась вместе с ним. Но я не был уверен, что дело было только в близнецах.

На вершине дул ветер. Он прилетал с моря, обжигал лицо, трепал волосы, нёс с собой запах соли и водорослей. Внизу, в глубокой чаше фьорда, лежала кривая бирюзовая гладь, с белыми барашками волн на самой середине. Дальше, за мысом, открывалась бескрайняя морская синь, что целовалась с небом в линии горизонта.

Справа, на далёком пологом склоне, дымилась еле заметная точка Буянборга. Сотни очагов поднимали к небу тонкие столбы дыма. Ветер кружил их, сплетал в одну серую гриву, которая тянулась на запад и терялась в голубизне.

Я расстелил плащ на тёплом камне. Астрид села, вытянув ноги, и привалилась спиной к дереву, что росло за валуном. Она закрыла глаза и то и дело поправляла платье, которое натягивалось на животе.

— Ну вот, — сказала она. — Мы на месте.

Я открыл корзину. Ржаные лепёшки ещё дышали теплом. У них была хрустящая корочка, которая ломалась, стоило её только коснуться. Рядом лежал сыр. Это был плотный, неровный ломоть, с прожилками тмина… От него пахло солью и летними травами. Оленина была нарезана так тонко, что сквозь неё просвечивало солнце. В ней чувствовался можжевельник, дым и долгая зима, что тянулась, пока мясо вялилось в коптильне. Мёд в глиняном горшочке загустел до янтарной патоки, и когда я открыл его, запах лета ударил в лицо, отчего мне сразу захотелось обмакнуть палец и облизать. А эль в кожаном бурдючке был кисловатым, с хвойной горчинкой, и он брал за горло мягко, как друзья хватают за плечо, когда хотят удержать.

Астрид отломила кусок лепёшки, намазала мёдом, сверху положила сыр. Я хотел сказать, что так не едят, но она уже откусила.

— Вкусно! — пропищала она с энтузиазмом.

Я отломил себе лепёшку, взял кусок оленины. Мясо было жёстким, волокнистым, соль проступала на языке мелкой колючей крупой. Я запил элем из бурдюка, протянул ей. Она сделала глоток, поморщилась.

— Кислый.

— Хороший эль и должен быть кислым.

— Это ты так говоришь.

— Так все говорят.

Она доела лепёшку, откинулась на ствол дерева и вдруг, глядя на на моё лицо, тихо сказала:

— Знаешь, я иногда боюсь…

Я застыл. В её голосе не было прежней игривости и лёгкости…

— Я смотрю на тебя, на то, как ты строишь, воюешь, лечишь, и думаю: а что я? Сижу дома, шью, варю похлёбку. А вдруг дети вырастут и спросят: «Мама, а что ты делала, когда враг шёл на Буян?» И что я скажу? Что сидела и ждала?

— Ты ждала меня, когда я был трэллом. Ты ждала, когда я ходил в Альфборг. Ты ждала, когда я лежал в горячке. И я вернулся. Я каждый раз возвращался. Потому что ты ЖДАЛА. И как я погляжу, сейчас ты ждешь их. — я указал на ее живот. — И это огромная жертва, которую приходится платить всем матерям.

— Это не…

— Это всё.

Она замолчала. Я видел, как она кусает губу, чтобы не заплакать.

— Я боюсь не этого, — сказала она. — Я боюсь, что не переживу роды. Что они родятся, а я… я даже меч поднять не смогу…

Я взял её за руку.

— Я видела, как умирала моя мать. Она была сильной. Она держалась, пока мы были рядом. А потом… потом мы вышли, и она умерла. Я слышала, как она кричала, а потом — тишина. Я думала, что она уснула.

Она говорила быстро, сбивчиво, как будто слова вырывались сами, без её воли. Я слушал и не перебивал.

— Я не хочу, чтобы мои дети слышали тишину. Я не хочу, чтобы они… чтобы они…

— Всё будет в порядке. Они не раз услышат твои колыбельные. Я знаю это.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Ты сильнее, чем думаешь. Я буду рядом. К тому же у нас есть вёльва, которая приняла не один десяток родов. И я не позволю тебе уйти и оставить нас…

Она посмотрела на меня долгим взглядом, а затем по ее лицу расплылась робкая улыбка.

— Глупый.

— Но все зовут меня мудрым. — усмехнулся я.

— Нет… Ты глупый, упрямый и самый любимый…

Она потянулась к моим губам, и я поцеловал её — медленно, осторожно, чувствуя, как её пальцы вплетаются в мои волосы. Я хотел большего, но знал, что нельзя — поэтому отстранился первым, хоть это и было очень тяжело.

— Ты издеваешься, — сказала она.

— Над самим собой… Мне очень тяжело сдерживаться. Поверь…

Она вздохнула, откинулась на валун. Потом повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах девичье лукавство.

— Рюрик.

— Мм?

— Сколько женщин у тебя было? До меня.

Я опешил. Вопрос ударил с той стороны, откуда я его совсем не ждал. Я смотрел на неё, пытаясь понять — шутит она или нет. Глаза смеялись, но в уголках губ затаилось что-то более серьёзное.

— Это важно?

— Мне просто интересно.

— Ну, конечно! — протянул я, чувствуя, что дело запахло жаренным.

— Ну расскажи… — заканючала она.

Я перевел взгляд на море… В голове проносились обрывки другой жизни: пустые квартиры; короткие связи, которые не оставляли следа; женщины, чьи лица я уже не помнил. И не было ни одной, ради которой я бы захотел остаться.

— Не помню, — угрюмо сказал я.

— Не может быть.

— Правда. Были… но я не помню. Ни лиц, ни имён.

Я вновь посмотрел на Астрид. Ее лицо изменилось, как река, которая нашла глубину: лукавство отступило, и на его месте проступила предельная внимательность.

— Почему?

— Потому что они были неважны.

— А я важна?

— Ты — всё.

Она смутилась, стрельнула глазками, а затем довольно улыбнулась.

— Значит, я у тебя первая?

— И последняя.

— Это хорошо. — Она пригласила меня сесть рядом, а затем положила руку мне на грудь. — Потому что если бы у тебя была другая, я бы её убила.