Иван Ладыгин – Сегун I (страница 37)

— Это печальная правда, Митико-баасан, — отвечал мелодичный голос Каэдэ. — Но пожары — беда старая. А вот новости из Сакаи куда тревожнее. Португальские купцы привезли не только шелка и пушки, но и болезнь. Люди покрываются пятнами и сгорают в лихорадке… Местные лекари бессильны.

— О-ёй! — ахнула Митико. — Опять эти южно-варварские штуки! Помяни мое слово, мы от этих иностранцев еще настрадаемся! Небось, и рис дорожает?

— Верно, — подтвердила Каэдэ, и в ее голосе послышалась усталая грусть. — После того как господин Нобунага перекрыл дороги вокруг Оми, провезти зерно с запада стало втрое труднее. Спекулянты скупают запасы в деревнях по дешевке, везут в замки и продают втридорога. В некоторых деревнях к востоку от озера Бива уже едят кору и желуди.

— Ах, что делается-то! — воскликнула Митико. — У нас-то свой рис есть, слава духам гор! А вот что делать бедным слугам дайме, даже ума не приложу… Бедные люди… Самураи вокруг режут друг друга направо и налево, и простому люду перепадает от их безумства… Говорят, Уэсуги Кэнсин опять собирает войско. Это добром не кончится.

— Действительно…Тигр Этиго готовится к большой войне, — тихо сказала Каэдэ. — Ходят слухи, что он присмотрелся к слабеющим кланам Ходзё на востоке. Многие мелкие даймё ищут, к кому бы примкнуть, пока их не поглотили соседи. Но, думаю, скоро Нобунага и Кэнсин столкнутся лбами.

— Прямо как грибы после дождя, — философски заметила Митико. — Что-то вырастает, а что-то гниет…

Я встряхнул кюсу легким круговым движением, чтобы листья отдали напитку весь свой вкус. Потом разлил чай через ситечко из бамбука в три простые керамические чашки. Напиток светился изнутри, как тончайшая яшма, или как тот миг, когда зимний ручей ещё помнит о траве.

Я подошел к веранде. Первую чашку протянул Митико. Она взяла ее обеими руками, потемневшими от глины и огня.

Вторую чашку я подал Каэдэ.

Она подняла глаза. Огонь костра поймал в них тёмно-янтарные отсветы. Ее изящные пальцы обхватили теплую керамику, нежно коснувшись моих.

Это было похоже на прикосновение к шелку, который провел целый день на солнце.

Девушка позволила этому мигу случиться, а потом мягко забрала чашку.

Я отступил и сел в позу лотоса у края веранды.

Митико поднесла чашку к лицу, втянула воздух носом с громким сопением.

— Хм! Вот он! Напиток богов! Не то что та варварская бурда, что португальцы продают. Как они ее называют… ко-хи? Горькое пойло, мне один купец давал пробовать. Как будто золу развел.

Она отхлебнула, причмокнула.

— А! А вкус-то какой хороший! Сладковатый. И послевкусие долгое. Согревает изнутри. Давно я такого чаю не пила. С тех пор как старый гончар из Нары приезжал. У него был чай из Удзи, так тот вообще… как будто небо пьешь.

Каэдэ элегантно подняла чашку и еще с минуту смотрела на пар, поднимающийся в холодный воздух. Затем она поднесла напиток к губам, сделала маленький глоток и на секунду закрыла глаза.

— Это Гёкуро, — сказала она с удивлением. — А вы говорили, простой чай… Его выращивают в тени, под специальными сетками, последние недели перед сбором. Поэтому в нем нет горечи, а есть только глубина. И этот легкий вкус умами… как бульон из морской капусты, но в нем есть и сладость росы. Вы дали воде остыть ровно настолько, чтобы не обжечь листья. И настаивали ровно столько, чтобы они отдали свой аромат, но не успели отдать все тайны. Это… очень искусно, Кин-сама.

Мне стало тепло от ее слов. Теплее, чем от огня.

— Спасибо, — сказал я просто. — Чай — это… тихий разговор между водой, огнем и листом. Я лишь слушаю и стараюсь не мешать им.

Потом спросил:

— Вы не голодны? На празднике, наверное, только закусками перебивались. У меня есть кое-что.

Митико тут же оживилась.

— Ох, парень, если ты умеешь готовить так же, как заваривать чай — то я, пожалуй, задержусь до утра! Спина, конечно, болит, но для хорошей еды я и гору сверну!

Каэдэ улыбнулась и мягко кивнула.

— Было бы прекрасно.

Я улыбнулся в ответ и направился в небольшую комнатку, где всегда было прохладно и сухо. Временно она служила мне кладовкой. В углу стояла бочка с солеными сливами умэбоси. На полках разместились плетеные корзины с луком, редькой и съедобными кореньями. В прохладной нише, выложенной речным камнем, лежали завернутые во влажную ткань тофу и несколько кусков оленины, которую я засолил и закоптил про запас. Еда здесь не портилась быстро — соль, холод, сушка и дым делали свое дело.

Но сейчас хотелось чего-то большего. Не просто наскоро приготовленной яичницы или похлебки, а чего-то особенного…

Я мысленно коснулся тихого фона в голове.

— Нейра. Нужен рецепт какого-нибудь удивительного блюда, но такой, чтобы я мог приготовить из того, что есть.

В углу зрения возникло легкое зеленоватое мерцание.

[Анализ доступных ингредиентов. Культурно-исторический контекст: избегать явных анахронизмов. Цель: произвести впечатление на субъект «Каэдэ», усилить эмоциональную связь. Предлагаю адаптированную версию блюда, известного в более поздний период как «одэн». В текущих условиях его можно трактовать как изысканную похлебку-набэ. Это позволит продемонстрировать заботу, умение комбинировать вкусы и создать атмосферу совместной трапезы.]

В голове развернулся список необходимых ингредиентов. Я стал рыскать по комнате, сгребая в охапку самое нужное.

— А теперь, — продолжила Нейра, когда я закончил со сбором продуктов. — Нагрей утренний бульон из оленины в глубоком горшке набэ. Добавь полоску комбу, дай настояться. Не кипяти. Достань водоросли. Добавь соевый соус и мирин для баланса солености и сладости. Дайкон и морковь нарежь крупными, но изящными кусками, сделай на поверхности декоративные насечки. Вари до полуготовности. Добавь конняку, нарезанный треугольниками, и грибы. В последнюю очередь — тофу, нарезанный крупными кубиками. Подавай прямо в горшке, с небольшими пиалами для каждого. Эстетика простора и изобилия!

Я принялся за работу. Движения были быстрыми и суетливыми, но я худо-бедно справлялся.

Я нарезал дайкон толстыми кружками, сделал на каждом крестообразный надрез с одной стороны, чтобы лучше пропитался бульоном. Морковь полоснул широкими диагональными срезами. Грибы замочил в теплой воде, чтобы ожили. Конняку нарезал, бросил в кипяток на минуту, чтобы убрать специфический запах. Тофу аккуратно извлек из ткани, дал стечь лишней влаге.

Горшок набэ я поставил на угли прямо у костра, сбоку, где жар был не таким яростным. Залил бульон, опустил полоску комбу. Пока он настаивался, давая бульону легкий морской привкус, я вернулся к чаю, заварил новую порцию — чуть крепче, для еды.

Это было похоже на рождение нового мира в маленьком горшке. Из хаоса углей поднялись дымные исполины дуба и светлые духи сосны. Их встретило богатое тепло бульона.

Митико обернулась, широко раздувая ноздри.

— О-хо! Что это ты там колдуешь, парень? Пахнет… волшебством!

Каэдэ же молча наблюдала за моими движениями.

Когда бульон зашипел по краям, я убрал комбу, добавил соевый соус и мирин — чуть-чуть, лишь для гармонии. Опустил дайкон и морковь. Они легли в бурлящей жидкости, как белые и оранжевые острова. Через время добавил конняку и разбухшие грибы. В последнюю очередь — нежные кубики тофу. Накрыл горшок деревянной крышкой, дал потомиться еще несколько минут.

Потом снял крышку. Пар взметнулся столбом, неся с собой целую симфонию пикантных ароматов.

Я расставил на низком столике перед верандой три маленькие пиалы из темного дерева. Поставил горшок в центр, на подставку из плоского камня. Рядом — кувшинчик с новым чаем.

— Прошу, — сказал я, отступая и приглашая жестом.

Митико подтянулась к столику с неожиданной для ее возраста проворностью. Каэдэ встала с веранды и опустилась на подушку напротив. Я сел между ними, сбоку, не нарушая линии строгого этикета.

Митико тут же зачерпнула себе в пиалу кусок дайкона, тофу и гриб.

— Ну-ка, ну-ка, проверим твою готовку, парень!

Она откусила дайкон. Хруст был тихим, сочным. Ее глаза расширились.

— Матерь Будды! Дайкон… он тает! И внутри весь пропитан этим… этим соком! И мясной, и в то же время какой-то… сладкий? И тофу — не развалился, держит форму, но внутри нежный, как лепесток. Где ты этому научился, а? У старика Нобуро? Он, помнится, тоже умел варить похлебку, от которой душа пела. Но не настолько умело!

Я покачал головой.

— Нет. Это… я как-то сам додумался. Просто захотелось, чтобы было вкусно и… тепло.

Я посмотрел на Каэдэ. Она кончиками палочек подцепила треугольник конняку и кусочек моркови. Поднесла ко рту. Красавица ела практически бесшумно, но в ее взгляде читалось явное наслаждение.

— Это… очень необычно, — сказала она, оторвавшись от еды. — Вкусы не спорят друг с другом. Они ведут беседу. Бульон говорит громко, но не кричит. Овощи вторят ему, но добавляют свой голос. Конняку… дает контраст, он как тихий, но внимательный слушатель. А тофу… тофу впитывает все эти голоса и становится их эхом. Это очень мудрое блюдо, Кин-сама. Оно говорит о терпении. И о внимании к деталям.

Она отпила чаю, промыла вкус.

— Многие воины считают кухню уделом женщин или слуг. Они видят в еде лишь топливо. Вы же… видите в ней сад, где можно взращивать смыслы.

Мы продолжили трапезу в насыщенном молчании. Его наполнял лишь мягкий стук палочек, довольное сопение Митико да песня огня. Ночь обступала наш островок, но не могла пробить его границы.