Иван Ладыгин – Сегун I (страница 38)
Потом Митико отодвинула свою пиалу, громко вздохнула от удовольствия и лукаво подмигнула мне:
— Мои старые кости требуют покоя. А вам, молодым, есть еще о чем поговорить. Я вот тут в уголочке, у костра, прикорну. Не обращайте на старуху внимания. Разговаривайте себе. Я уже почти сплю.
С этими словами она с мастерством опытной актрисы отползла в тень, завернулась в одеяло, повернулась к нам спиной, и почти мгновенно ее дыхание стало размеренным и глубоким. Была ли это игра или правда — не имело значения. Старуха дала нам разрешение на приватную беседу.
Каэдэ допила последний глоток чая, поставила чашку на столик. Ее движения были полны безмолвной грации. Девушка смотрела в сердцевину костра, но все ее существо было обращено сюда, в эту точку пространства и времени.
— Вы сегодня многое показали, Кин Игараси, — начала она. — Меч. Силу. Решимость. Потом — чай, заботу и терпение. Теперь — вот эту трапезу, уют и гармонию. Люди редко бывают цельными. Обычно они показывают миру одну грань, пряча другие. Как камень, которым можно ударить, построить стену или бросить в воду, чтобы увидеть круги. Вы же показываете разные грани одного и того же камня. И возникает вопрос… что в центре? Что за сердцевина у этого камня?
Я посмотрел на свои мозолистые руки, лежавшие на коленях и горько усмехнулся…
— Знаете, как бывает с рекой после ливня? — спросил я, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — Она может быть бурной и тёмной. Она может нести в себе обломки целых лесов. А наутро — станет прозрачной и холодной, до самого дна. А потом и вовсе уйдёт в землю, оставив лишь влажный след. Вот и во мне так. То воин просыпается, то монах, а иногда и демон…
— Река после ливня помнит все свои лица, — тихо отозвалась Каэдэ, — Буря, ясность и уход в глубину — это не три разные реки. Это одна вода на разных этапах её пути к океану. Воин, монах и демон — всего лишь тени, которые отбрасывает одна и та же скала при разном положении солнца. Человек, который умеет слушать тишину и видит возможность в пустоте… не может быть просто демоном с синими глазами. Демоны жаждут, ломают и присваивают чужое. Они не умеют создавать такую тишину вокруг чашки чая. Не умеют вкладывать в горшок с похлебкой… столько внимания.
— Возможно… — сказал я, взглянув на звезды. — Человек не может знать о себе всё. Он раскрывается в потоке.
— Я много странствую. Видела самураев, для которых убийство — такое же ремесло, как ковка мечей. Видела крестьян, чья ярость страшнее любой бури. Видела монахов, в чьих глазах горит гордыня, острее любого клинка. Люди всегда разные, Кин-сама. Для мальчишек из деревни ты — демон с синими глазами, что швырнул на землю грозного самурая. Для старосты Кэнсукэ — полезная диковинка и крепкий щит. Для Тадзимы Масато — либо орудие, либо угроза. Для меня… — она запнулась, и в этой паузе был целый мир.
— Для меня? — не удержался я.
— Для меня вы — человек, который в одну ночь явил и клинок, и чайник, и тишину между ними, — закончила Каэдэ. — И это куда интереснее любой готовой легенды. Легенда — это готовая песня. Ее поют, но не меняют. А человек… человек — это мелодия, что ещё сочиняется. Сегодня она подобна дождю в кленовой роще, завтра — свету на горной вершине, а послезавтра — пустому пространству на свитке, куда тушь ещё не легла.
Девушка откинула легкую прядь волос, упавшую на щеку. Ее пальцы снова коснулись чашки, будто она искала в ее тепле опору.
— Пожалуй, я сложу о вас песню, — сказала она с напускной беспечностью. — Не о Синеглазом демоне. И не о защитнике Танимуры. А о человеке, что слышит, как чайные листья рассказывают истории, и как бульон в горшке ведет беседу. О человеке, в чьих глазах живут и молния, и затишье после нее.
Мое сердце сжалось от смущения.
— Я… я не достоин такой чести, Каэдэ-сама, — пробормотал я, опуская голову в низком, почтительном поклоне. — Моя история — это история ошибок и крови. В ней нет ничего, достойного песни.
— Это вряд ли… — Каэдэ с очаровательной улыбкой проигнорировала мой лепет. — Вы еще не решили, что вы ответите Тадзиме? Примете его предложение? Для многих в этих землях статус дзи-самурая — предел мечтаний.
Я вздохнул и развел руками в непонятном жесте:
— Иногда мне кажется, что во мне живут два разных человека, — признался я, наблюдая, как наш с Каэдэ пар смешивается в холодном воздухе. — Первый смотрит на карту и видит дороги, замки и возможности. Он говорит на языке амбиций, и для него всё просто. — Я потянулся, чтобы поправить полено, и искры взметнулись к звездам. — А второй… второй смотрит на отражение луны в этой чашке. Он слышит, как трещит очаг, и находит в этом весь смысл. Он хочет только одного: чтобы его оставили в покое с этой тишиной. И я не знаю, кто из них настоящий. Более того… — я сжал кулаки, — я подозреваю, что настоящего выбора у меня и нет. Судьба всё определит за меня. Но та часть, что любит отражение луны, она так отчаянно хочет остаться! Найти себя вот здесь. В этом огне. В этой вечной беседе…
Каэдэ с сочувствием улыбнулась.
— Луна не выбирает, где ей отразиться, — сказала красавица. — Она просто светит. А отражается и в горном озере, и в луже крови, и в глазах человека. Вопрос не в том, где ты хочешь быть, Кин-сама. Вопрос в том, что ты несешь с собой. Можно принести свет в совет старейшин. А можно — тень войны в свою тихую хижину. Дерево, разрываемое между двумя склонами, в конце концов, не вырастет ни на одном. Оно просто треснет. Лучше уж пустить корни там, где почва хоть что-то помнит, кроме соли и железа…
Она медленно поднялась. Ее движение было настолько плавным, что казалось, она не встает, а просто становится легче, и воздух приподнимает ее. Шелк кимоно зашелестел прощальной мелодией.
Внутри все оборвалось. Этот хрупкий теплый пузырь, в котором существовали только мы, огонь и тихий разговор, наконец лопнул.
— Мне пора, — сказала она мягко. — Старую Митико нужно проводить до дома, а ночь уже глубока.
Я вскочил, чувствуя, как холодная пустота заполняет пространство, где только что было ее присутствие.
— Позвольте проводить вас, — выпалил я.
— Нет необходимости, — покачала головой Каэдэ. — Дорога короткая, а деревня спит. Мы дойдем. — Она повернулась к костру, наклонилась и осторожно потрясла плечо Митико. — Баасан. Пора в свою теплую постель.
Митико что-то пробормотала во сне, но открыла глаза, мгновенно протрезвев взглядом.
— А? Уже? Ох, и вправду, луна высоко… — Она с трудом поднялась, потерла поясницу. Потом посмотрела на меня, ее глаза блестели в темноте. — Спасибо за угощение, парень. И за огонек. Старой бабе редко выпадает такая роскошь — сидеть с умными да красивыми, слушать умные речи да есть такую пищу. Мне это запомнится.
Она поклонилась и взяла свой посох.
Каэдэ тоже склонила голову в прощальном поклоне. Он был совершенным, безупречным по форме, но в нем, в той легкой задержке, в том, как ее глаза на мгновение снова встретились с моими, было что-то большее, чем просто ритуал.
— Спасибо за чай, Кин Игараси. И за беседу.
Она сделала шаг назад, в темноту, и уже оттуда, из тени, сказала последнее:
— Я задержусь в Танимуре еще на неделю. Мне нужно собрать здесь кое-какие истории для новых песен. И… я обязательно зайду еще раз. Если, конечно, вы не против.
— Я буду ждать, — вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать слова.
Еще одна улыбка мелькнула в лунном свете. Потом они развернулись и пошли по тропинке, ведущей вглубь деревни. Митико, опираясь на посох, что-то говорила, ее скрипучий голос постепенно растворялся в ночи. Каэдэ шла рядом, прямая и безмолвная, как темная свеча.
Я стоял и смотрел им вслед. Пока две фигуры не слились с тенями домов. Пока не исчез последний шорох их шагов. Даже потом я еще долго не двигался.
Костер догорал, превращаясь в груду багровых углей. Воздух остывал, а увядшие запахи чая, похлебки и дыма превратились в призрачные напоминания о прекрасном вечере, который больше никогда не повторится…В груди оставалось тепло — подобное тому, что исходит от глубокого колодца в степи: вода в нём всегда помнит лето.
Каэдэ зайдет еще раз…
А значит, свидание прошло неплохо…
Глава 14
Осенние деньки текли один за другим, золотые и невозвратные.
И все это время я пытался встретить взгляд Каэдэ в пересечении деревенских переулков. Искал отблеск ее кимоно в сумерках у колодца, слушал, не проскользнет ли ее песня в вечерней дымке.
Но она оставалась призраком…
Проходя мимо дома старосты, где она остановилась, я часто замечал свежие хризантемы у порога да обрывок мелодии, запутавшийся в ветвях плакучей ивы. Но сама девушка ускользала, будто тень от облака…
После трех дней бессмысленной погони я решил оставить эту глупую затею. Я чувствовал себя влюбленным мальчишкой, что пытался поймать отражение луны в ладонях.
Поэтому, недолго думая, я погрузился в работу — это было лучшее лекарство от меланхолии и непрошеных мыслей…
Тренировки стали длиннее, жестче и безжалостнее. Я выходил на поляну за домом, когда ночь еще не сдавала позиций, а звезды висели низко, как гроздья спелого винограда. Воздух в такие моменты был особенно свеж и чист.
Как только я приказывал Нейре появиться, передо мной тут же возникал мой Двойник. Воздух вокруг него всегда подрагивал — словно он был раскален, как банный камень. Также вокруг голограммы струился зеленоватый свет — до сих пор не мог понять, с чем это было связано. Глаза двойника были холодными и беспристрастными, а в руке он традиционно держал длинный тренировочный меч.