Иван Ладыгин – Сегун I (страница 39)

Мы кивали друг другу, а затем начинался танец.

Его атаки были безупречны: каждый удар приходил по идеальной траектории, с идеальной скоростью. Он не уставал, не злился и не спешил. Он просто был создан для моего унижения…

Первые полчаса я только оборонялся. Мой боккэн гудел в воздухе, парируя удары, сыпавшиеся на меня, как град. Я отступал, чувствуя, как земля под ногами становится скользкой от росы и пота. Ладони натирались до крови о шершавую рукоять. Плечи горели огнем.

— Скорость уже приемлемая, — звучала в голове Нейра. — Но предвидение хромает. Вы реагируете, а не предугадываете. Смотрите на его стопы. Движение воина всегда рождается от земли.

Как будто я этого не знал! Я часто переводил взгляд с зеленого клинка на ноги противника. И всякий раз получал удар по ребрам. Боль взрывалась тупой волной, расходилась по телу, как круги по воде от брошенного камня. Я кряхтел, сплевывал слюну и матерился.

Но это ничего не меняло. Мы продолжали работать дальше. Солнце поднималось над гребнем гор, золотило верхушки кедров, пробивалось сквозь листву и касалось моей спины, нагревая кожу под рубахой. А я падал. Поднимался. И снова падал.

Но с каждым днем я держался дольше…

А однажды утром я провел первую успешную серию: три быстрых тычка, низкая подсечка, уход в сторону и хлесткий удар сбоку, похожий на удар хвоста акулы. Двойник парировал все, кроме последнего. Мой боккэн чиркнул по его ребрам. Зеленое сияние вспыхнуло, искры посыпались на траву, как светлячки, пойманные в ладонь и выпущенные на волю.

— Прогресс! — воскликнула Нейра. — Вероятность выживания в столкновении с одним обученным противником повысилась на 5.1%. Я подниму уровень сложности. Но вы продолжайте в том же духе!

Я стоял, тяжело дыша. В груди бушевало странное чувство — смесь гордости и отвращения. Гордости — потому что у меня получилось сделать шаг вперед. Отвращения — потому что я использовал «костыли», а похвала звучала как отчет топ-менеджера, для которого ты всего-навсего ценный инструмент.

После двух часов боя я отпускал двойника. Он растворялся в воздухе, оставляя после себя чувство пустоты, как после долгого разговора с самим собой. Я шел к ручью, смывал пот и грязь. Ледяная вода обжигала кожу, заставляла сердце колотиться, возвращала в настоящее…

Затем я переходил к завтраку. Пропаренный рис в простой деревянной пиале, маринованная редька да кусок вяленой форели — вот и всё меню, что я предпочитал по утрам. Для кого-то такой рацион был роскошью, а для меня — привычным делом.

Потом наступало время учёбы.

Я садился на веранде и брал в руки заточенный уголек. Записи делал на дешевой и грубой бумаге, которой меня снабдил Кэнсукэ. Многие бы покрутили пальцем у виска, мол зачем тебе это? Ведь в твоей голове все знания цивилизации 21-ого века! Нейронка и так всё тебе даст!

Но я считал, что это утопия и деградация… Для того, чтобы пользоваться ИИ-шкой по праву сильного, необходимо постоянно повышать уровень собственной субъектности. Я старался никогда не забывать об этой простой истине.

В мое время люди посходили с ума с этими нейронками. Некоторые переставали критически мыслить и полностью доверяли «машине». Ломались судьбы, а кто-то, напротив, поднимался из грязи в князи.

Студенты с помощью «джипитишки» бездумно писали рефераты и дипломные работы, с ее помощью дизайнеры брали больше заказов и сдавали в срок, программисты демонстрировали невероятную продуктивность, а писатели печатали книги сотнями! Что-то у них получалось, а что-то нет. Но выпадал важный элемент из мыслительной деятельности. В результате, когнитивные функции многих безответственных пользователей страдали. Но это была революция и большой шаг к той заветной сингулярности, о которой многие мечтали.

Позже, ученые определили, что пользоваться ИИ-шкой можно, если юзер сам из себя что-то представляет. Условно говоря, ты не напишешь крутую диссертацию, если у тебя не будет своей «честной» кандидатской степени. Ты не создашь крутую программу через нейронку, если сам никогда не кодил…

Так и появились специальные доступы к этому инструменту. К 2033 году человек должен был подтверждать уровень собственной компетенции перед использованием ИИ. Писатель должен был обладать филологическим образованием и иметь неплохой бэкграунд за спиной. У дизайнера должна была быть художественная школа за плечами и богатое портфолио. И так со всеми профессиями… Хочешь пользоваться? Докажи свою субъектность. Мол ты хозяин над «вещью», а не «вещь» над тобой!

Поэтому я и учился по старинке. Правда, теперь не с ручкой в руках, а с угольком. Но все же…

— Провинция Ига. — начинала Нейра менторским тоном. — Неформальное название — «земля, защищенная небом». Горный рельеф создает естественную крепость. Основные проходы: на севере — ущелье Амано, где тропа вьется меж скал, как змея меж камней. Его контролирует клан Мори — потомки горных духов, как говорят местные. На востоке — перевал Фудзи, где ветер всегда воет, как голодный волк. Там стоят сторожевые посты совета. На юге — тропа вдоль реки Кумано, она самая уязвимая.

Система рисовала в моем сознании карты. Я видел, как по тропам двигались крошечные фигурки воинов — одни уверенно, другие озираясь. Как в деревнях копошились крестьяне, как над замками реяли флаги с фамильными гербами. Я словно играл в стратегический симулятор.

Я запоминал, заучивал и рисовал схематичные карты, отмечал тропы значками, а деревни — кружками. Это успокаивало и превращало хаос информации в узор, который можно было понять, а значит — контролировать.

Сразу после учебы я отправлялся в патруль.

Я брал свой трофейный меч, надевал простые штаны и плотное кимоно из конопляной ткани, а затем выходил за частокол. Иногда у ворот меня ожидала местная детвора. Самому старшему мальчонке было лет двенадцать, и звали его Такэо. А самого маленького все кликали Ютой: он все еще сосал палец, когда думал, что никто не видит.

— Кин-сама! Куда пойдем сегодня?

— К ручью с форелью? Там в прошлый раз странные следы видели!

— Нет, к старым камням! Там духи водятся, бабушка говорила!

Я улыбался. Их энтузиазм был заразительным. Эта уникальная особенность детства… Всё обыденное кажется волшебным…

— Сегодня пойдем по северной тропе, — говорил я. — Будем учиться слушать лес.

Мы шли цепочкой. Я — впереди. Они — за мной. Свернув с тракта, мы заходили в густые заросли. Чаща жила своей глубокой и неспешной жизнью. Дятел стучал где-то высоко в стволе, белка перепрыгивала с ветки на ветку, роняя шишки. Ветер шелестел золотыми листьями, — будто лес надел свое самое дорогое кимоно перед долгой зимней спячкой.

— Стойте, — я поднимал руку. Все замирали. Дыхание становилось тише. — Что слышите?

— Ветер… — неуверенно говорил Юта.

— Птицу, — добавлял Такэо.

— А еще?

Мы стояли, замерев. И тогда до нас доносился другой звук. Будто кто-то осторожно бил камнем о железо, и этот удар проходил сквозь землю и вековые корни.

— Наверняка, это кузнец из Танимуры. — говорил я. — Лес — как огромное ухо. Он слышит все. И передает тому, кто умеет слушать. Кто стоит босиком на земле и не боится тишины.

Мальчишки кивали, впечатленные.

А вечерами, после ужина, я пытался медитировать.

Я садился в сэйдза на циновке в углу комнаты. Глубокий вдох. Выдох. Я пытался найти ту тихую комнату внутри, о которой мне когда-то говорил Нобуро. Место, где нет мыслей. Только тишина.

Но Нейра традиционно взбрыкивала.

Как только мое дыхание замедлялось, как только сознание начинало тонуть в темноте, похожей на теплую воду, в голове возникал шум. Сначала тихий, как шелест бумаги, которую перелистывает невидимая рука. Потом громче.

[ Температура тела снижена на 0. 5 градуса. Частота сердечных сокращений — 5 0 удар ов в минуту. Уровень кортизола падает. Это делает организм очень уязвимым для внезапной атаки. Рекомендую повысить бдительность. ]

Я пытался быть берегом. Позволял этому потоку течь мимо. Но это было как пытаться игнорировать гром внутри собственного черепа. Шум проникал в кости, в кровь, в самые глубокие темные слои сознания, где прячутся страхи и будущие сновидения.

Иногда я выдерживал минуту. Иногда — пять. Один раз, в ночь, мне удалось продержаться целых два часа.

Но потом Нейра возвращалась. И все начиналось сначала. Откатом он бомбардировала мой разум всякими нелепостями…

Я ненавидел ее. Ненавидел этот голос, который превращал мою жизнь в бесконечный расчет. Ненавидел двойника, который бил меня с бездушной эффективностью машины, с холодной красотой падающего лезвия. Ненавидел протоколы, проценты, вероятности. Она выхолащивала мир. Превращала закат в изменение длины волны света. Превращала боль в выброс химических веществ. Превращала жизнь в сложную игру.

Но в то же время… я к ней прикипел. Как к хромоте, с которой научился ходить.

Она постоянно помогала и была моей тенью. Она подсказывала, какая тропа безопаснее — та, что идет по хребту, или та, что вьется вдоль ручья. Напоминала, что у дочери старосты Кэнсукэ сегодня сватовство, и стоит подарить ей простой, но изящный гребень из самшита — это укрепит связи, а связи в этом мире важнее железа. Она вычисляла оптимальный угол заточки лезвия, чтобы оно дольше не тупилось и легче входило в плоть. Она анализировала форму облаков — перистых, как перья гигантской птицы, — и предсказывала дождь за два часа до того, как первые капли начинали стучать по соломенной крыше, как пальцы нетерпеливого гостя.