Иван Ладыгин – Сегун I (страница 36)
Ее губы были чётко очерчены, будто их контур выводил каллиграф в момент своей абсолютной концентрации. Цвет их был приглушённым, как лепесток старой розы или вишни, забытой на ветке после сезона.
Дыхание застряло у меня в горле…
Я извинился перед стариком, который что- то говорил мне о технике удара (его слова были как жужжание мухи за стеклом), и медленно, будто плыл против течения, направился к ней.
Толпа почтительно расступилась. Даже дети притихли, почувствовав изменение атмосферы.
Я остановился в двух шагах от Каэдэ. Ближе, чем допускал строгий этикет. Но дальше, чем хотело моё сердце.
Её взгляд был подобен воде из горного источника… Он струился по чертам моего лица, смывая пыль бравады и пот усилия, обнажая контуры чего- то более древнего и изношенного, что лежало под тонким слоем юности. В этой воде отражалось то, что я пытался утопить.
— Так, значит, слухи не врут. — начала она своим мелодичным голосом. — Вы и есть тот самый славный и… крайне жестокий воин. Тот, что обратил в бегство банду головорезов Кикка — ити при нападении на Танимуру. Тот, кто убивал уже бегущих…
При всём при этом в её словах не было ни капли осуждения… И как это у нее так получалось?
Я склонил голову в глубоком поклоне до земли.
— Увы… — сказал я искренне. — Но это действительно я. И то, что произошло тогда… это пятно на моей чести, которое не смоет ни одна победа. Я не горжусь этим. Я стыжусь.
Она внимательно посмотрела на меня. Её губы, похожие на лепесток пиона, слегка дрогнули, тронутые тенью непонятной эмоции.
— Стыд… — повторила она задумчиво, растягивая слово, как тянут за концы шёлковую нить. — это роса на листьях после грозы. Она говорит, что буря была. Что сила обрушилась. Но она же и питает цветы. Без стыда… жестокость становится ремеслом. А ремесло — скучным и однообразным.
Она сделала паузу, её взгляд — тёплый и тяжёлый, как летний воздух перед дождём, — скользнул к моему левому плечу, где ткань рубахи была темнее от пропотевшего пота и, возможно, проступившей крови. Где — то я все — таки поцарапался…
— Вы ранены, — констатировала она.
— Ушиб. Ничего серьёзного.
— Ушиб, который мог бы стать переломом, если бы ваш противник был чуть помоложе или чуть злее, — мягко поправила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка заботы. — Победа, добытая такой ценой… она горьковата на вкус, не правда ли? Как перестоявшийся чай. Сила есть, но изящество утрачено.
Я не нашёлся, что ответить на это…
— Воздух этой ночью… — сказала она вдруг, и в её голосе появились лёгкие музыкальные нотки, будто она уже пробовала эти слова на мелодию. — Полон истории и пороха. Сегодня вы сражались на боккэнах, но и вы же предложили деревне красоту, Кин Игараси. Бумажных духов в небе. А что можете предложить мне? Я бы не отказалась от чашки чая, например. Хочется поговорить о чём — то, что не имеет отношения к боям, советам старейшин и весу власти.
Под сердцем ёкнуло…
Но прежде чем я успел открыть рот, в голове, словно назойливая оса, зажужжал знакомый богопротивный голос.
[Внимание. Социальный протокол. Сэй, даже будучи маргинальной и странствующей, — фигура уважаемая. Её репутация — её единственный капитал, инструмент и оружие. Войти в дом одинокого мужчины, пусть и под предлогом чаепития, без сторонних свидетелей — наложит на неё тень распутницы, «аруки- моно» (бродяжки, доступной женщины). Это унизит её в глазах общины, скомпрометирует её статус и разрушит её влияние. Отказ — оскорбит её. Ты должен предложить нейтральных свидетелей. Идеально — пожилую, уважаемую женщину, чьё присутствие будет служить и защитой, и одобрением.]
Мне стало неловко. Я смотрел на её лицо, на её спокойные, ждущие глаза, и мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила всю эту дурацкую эпоху с её дурацкими, удушающими правилами.
И в этот самый момент, будто подслушав мои мысли, из- за спин собравшихся, оттуда, где пахло жареными каштанами и дымом, появилась знакомая сгорбленная фигура.
Старая Митико, жена гончара, шла к нам, опираясь на посох из корявого дуба, но походка её была твёрдой и решительной. В её маленьких глубоко посаженных глазах, светилась хитрая, всё понимающая искорка.
— Ой, ой, ой, — протянула она, подходя к нам. — Молодё-ё-ёжь! Побегал, победил, вспотел, и сразу на ум чаёк пришёл. Хорошо это. Ума много не надо… А старухе Митико разве не предложишь? А? У меня спина болит, будто на неё мешок с камнями уронили, ноги ноют, предвещая дождь, а вид у вас такой, будто вы про самый интересный на свете разговор только что договорились. Не прогоните старуху, а? Я тихонько в уголочке посижу. Чайку попью, тёплого. Послушаю, о чём умные да красивые люди беседуют. Для моей старой, дырявой головы — лучшая музыка. Лучше любой бивы, не в обиду сказано, Каэдэ — сама.
Митико подмигнула мне с видом, будто только что провернула гениальную аферу.
Каэдэ же ни капли не смутилась. Она склонила голову в сторону Митико, и этот поклон был исполнен неподдельного уважения.
— Митико — баасан, было бы честью для нас, если бы вы составили нам компанию. Ваши рассказы о глине, об огне и о том, как уговорить упрямый горшок принять правильную форму, куда интереснее любой придворной болтовни о погоде и стихах.
Старуха довольно фыркнула, и морщины вокруг её глаз сложились в добрый лукавый узор.
— Ну вот, видишь, парень? — сказала она мне, тыча посохом в мою сторону. — Умная девушка. Знает толк во всём. Знает, с кем сидеть, чтобы и честь была цела, и разум обогатился. Ну что, проводишь нас к своему дому, хозяин? А то я, честно говоря, на ногах еле стою. Праздник- то праздником, а кости старые.
Я тяжело вздохнул. Весь этот мир, вся эта жизнь была одним большим сложным и бесконечно утомительным театром, где у каждого была своя прописанная роль, и малейшее отступление от текста грозило не просто непониманием, а крахом, изгнанием или смертью. Мне отчаянно хотелось побыть с ней наедине. Услышать её обычный, не поставленный для песни голос. Узнать, о чём она думает, когда не поёт о битвах, предательствах и утраченной любви. Увидеть, как она улыбается, когда не чувствует на себе взглядов сотен людей.
Но это было невозможно. Не здесь. Не сейчас. Возможно, никогда.
И всё же… она сама предложила мне вместе попить чаю. Она, зная все правила, зная цену, захотела прийти. Со старой Митико в качестве живого щита, почётного караула и свидетеля, но она захотела. Это что — то да значило. Хотя нет… Это значило всё…
Я улыбнулся. Каэдэ сдержанно улыбнулась в ответ.
— Что ж, — сказал я, делая широкий, приглашающий жест рукой в сторону тропинки, ведущей от площади к моей хижине на отшибе. — Пойдёмте со мной. Я проведу вас к моему скромному жилищу. Чай, правда, будет самый простой. Без изысков и утончённости.
— Самый простой чай, — сказала Каэдэ, делая первый шаг, и её кимоно зашелестело, как листья на ночном ветру, — часто бывает самым честным. В нём слышен вкус земли и ветра. Как и в самом простом разговоре, в нём иногда слышен голос правды. А правда, Кин Игараси, — она посмотрела на меня прямо, — штука куда более редкая и ценная, чем любое мастерство владения мечом…
Глава 13
Рёкан Тайгу.
Я решил разложить костер недалеко от веранды.
Камни уже лежали полукругом — я подготовил их еще на прошлой неделе.
Сухой кедр, тонкие веточки кипариса, щепки, оставшиеся от починки забора — всё пошло в дело. Я сложил их пирамидкой и взялся за кресало. Спустя секунды искры упали на трут, огонь зацепился, слизал кору язычком и вырос в трепещущий куст из тепла и света. Я добавил три полена потолще: они зашипели смолой, а потом разгорелись уверенным жаром.
Пламя осветило темную землю и соломенные крыши. Ночной двор заиграл новыми красками. Митико удобно устроилась на низкой скамье, подложив под бок свернутое одеяло. Каэдэ сидела на краю веранды. Огонь играл в складках ее индигового кимоно — его свет превращал темный шелк в живую воду с золотыми бликами.
Пока огонь набирал силу, я занялся чаем.
Воды из родника хватило, чтобы сполоснуть черный глиняный чайник — тэцубин, который мне подарил Кэнсукэ. Чайник был простой и грубоватый, но весил прилично… А я всегда отличал качественные вещи по весу — чем тяжелее, тем лучше…
Я наполнил его свежей водой и повесил на крюк над огнем, чуть в стороне от самого жара. Вода должна была закипать тихо и без буйства.
Затем я достал лаковую чайную шкатулку. Внутри, на шелковой подложке, лежали окрепшие листья Гёкуро, что якогда-то пил с Нобуро под звездами. Пахло так, будто эти листья вобрали в себя целое путешествие: солнечную усталость травы на склоне, свежий вздох ветра с моря, и кусочек тихого восторга, что прячется в конце любого долгого пути.
Я отсыпал три щепотки в маленькую фарфоровую чашку для аромата — сморил сухие листья, вдохнул их предвкушение. Потом насыпал в нагретый предварительно керамический чайник — кюсу. Дождался, когда вода в тэцубине начнет издавать едва слышный шепот, предшествующий кипению. Снял его с огня, дал постоять несколько мгновений. Залил воду в кюсу и накрыл крышкой.
Пока чай настаивался, до меня долетали обрывки разговора с веранды.
— … а в Киото, сказывают, опять пожары, — говорила Митико своим скрипучим голосом. — В районе Симогорио целый квартал выгорел. Говорят, люди пили, веселились, а потом — бац!