Иван Ладыгин – Бремя власти IV (страница 22)
Он отшатнулся от стола, заваленного бумагами, едва не опрокинув тяжелое кресло.
— Что… что это? Мать честная…
В его сознании, будто из-под толщи воды, прорвался знакомый, раздраженный голос:
— Эхо канала, глупыш! Не пугайся! Хозяин щит держит, и, видимо, так активно развлекается в своей Сибири, что через него всё течёт, как по трубе! Дыши! Не пытайся блокировать — пропускай через себя! Думай, что ты — просто проводник!
Голос Мак был резким, но без злобы. Скорее, с оттенком профессионального интереса.
Николай, обливаясь холодным потом, попытался сделать вдох. Это было невыносимо. Сквозь него проходили отголоски чужой битвы, чужой боли, чужой воли. Он чувствовал, как его собственное, здоровое тело напрягается в такт невидимым усилиям Соломона. Такое было впервые…
Соболев ощутил жгучую и невыносимую ответственность, ненависть и злобу, все страхи и чаяния, которые в данный момент испытывал Соломон.
Николай никогда бы не подумал, что такой сильный маг и воин может испытывать нечто подобное! Он всегда казался ему воплощением хладнокровия и стальной воли… Неужели он всегда все это держит в себе?
Тихая и бумажная работа здесь, в тепле и уюте, показалась вдруг такой незначительной… Такой мелочной!
НО! Это тоже было важно!
Николай сгреб со стола очередной указ, сжал перо так, что ручка треснула, и начал писать, снова и снова отгоняя накатывающие видения стали и крови.
У каждого — свой фронт…
Третья волна оказалась тоньше и коварнее. Воздух в цитадели затрепетал, заструился. Из выдыхаемого пара, из самой влаги, витавшей в воздухе, материализовались Чумные духи — полупрозрачные, зыбкие фигуры, от которых шел запах открытых могил и гниющей плоти.
И им было глубоко наплевать на мой барьер…
Один из молодых охотников из группы Валерии, паренек лет двадцати, закашлялся. Сначала просто кашель. Потом — хриплый, лающий звук. Он упал на колени, и изо рта у него хлынула черная, густая кровь. На его шее, на лице, проступили синие, а затем черные пятна плесени, расползающиеся с невероятной скоростью.
Валерия тут же оказалась. Ее серебряный стилет со свистом вспорол призрачную плоть духа, успевшего уже приблизиться к следующему бойцу. Сущность исчезла с тихим, обиженным визгом. Но ядовитый, невидимый туман уже висел в воздухе, отравляя все вокруг.
Рядом, у основания стены, зашевелился камень. Он поплыл и изменил форму. Два Хаосита стояли на взгорке, недалеко от ворот, и творили свою мерзкую волшбу. Они чем-то напоминали гигантских гуманоидных созданий со второй парой рук. Их окружали гончие тьмы. Они явно были готовы пожертвовать собой, чтобы защитить хозяев.
Хаоситы попытались заставить саму крепость ожить и поглотить бойцов. Каменная глыба сомкнулась вокруг ноги одного из моих людей: послышался хруст, а воздух резанул крик невыносимой боли.
— Вадим! — крикнул я, чувствуя, как трещит под давлением мой основной щит. — Жахни стазисом в ту сторону! Прямо сейчас! Гаси их!
Опытный охотник, не проронив ни слова, швырнул в эпицентр хаоса небольшой синий кристалл. Тот взорвался вспышкой ослепительного инея. На миг все вокруг застыло, покрылось хрустящим ледяным панцирем. Этого мгновения хватило, чтобы товарищи выдернули раненого из каменных тисков.
С самой высокой башни, откуда доносились лишь выстрелы, в самую гущу хаоситов устремился неказистый топор Коловрата. Он вонзился в землю по самую рукоять. Затем вспыхнул синим пламенем и издал низкий, гудящий звук, от которого завибрировали кости и сжалось сердце. Эта вибрация подавляла саму магию на физическом уровне, заставляя демонов корчиться в бессильной ярости.
Этого момента было достаточно. Я отпустил щит, вскинул обе руки. Вокруг меня сгустился свет, собранный со всего двора, вся ярость, вся боль, вся воля к жизни. И выплеснул ее вперед, в центр скопления тварей, в виде слепящего солнечного столпа. Заклинание «Солнечное Копье» усиленного формата.
Когда свет рассеялся, на камнях дымилось темное, липкое пятно. От хаоситов не осталось и следа, как и от «птичек» в небе — их просто разорвало моей накопленной аурой.
Тишина рухнула на головы, как обкатанный рекой валун. Ее нарушали лишь стоны раненых, отдаленные команды Валерии, шипение затухающих пожаров и навязчивый, непрекращающийся треск — это остывали камни, по которым било моей энергией.
Ко мне подошел Игорь. Его лицо было черным от копоти.
— Двое наших, — его голос был глух, без эмоций. — Чумные духи. Прошли до включения частотного фильтра. Сенька и Лёха. Не успели.
Я кивнул, сжимая кулаки. Упустил… Недоглядел.
Сенька был вечно недовольным стариком с нюхом на скверну. А Лёха по словам остальных только недавно примкнул к клану. Оба — свои.
Песец, молча, как призрак, подошел к одному из тел, уже накрытых брезентом. Он наклонился, поднял с земли серебряную монету на шнурке, что выпала из руки Лёхи. Сжал ее в своем здоровом кулаке так, что костяшки побелели. Подержал так с минуту, глядя в пустоту.
— Он вчера у меня табачку одолжил… — хрипло бросил он в тишину. — Говорил, мол, дядя Стёпа, не травись своей дрянью — поделись.
Затем он развернулся и с животной яростью начал рубить своим топором то самое место, где прошел дух. Рубил камень, землю, воздух — выжигая саму память о скверне, о боли, о потере.
Я подошел, положил руку ему на могучее, вздрагивающее от ярости плечо.
— Мы заберём за него вдесятеро. Клянусь тебе. Каждой каплей их мерзкой крови.
В это время со стены спустился Коловрат. Он прошел по двору, не глядя ни на кого, остановился у тела одного из Рыцарей Бездны, что смог прорваться внутрь. Перевернул его тяжелым сапогом. Сорвал нагрудник. И своим кривым ножом ловко вырезал оттуда черное, пульсирующее, похожее на обугленное дерево сердце.
— Сувенир, — хрипло бросил он и побрел к парадным дверям своего замка, предварительно зашвырнув двумя пальцами огромную тушу за стену.
Я отдал последние распоряжения по смене караулов, укреплению ворот, помощи раненым. Потом медленно подошел к тому месту, где утром разбилась горгулья. Там стояла Валерия. Я крепко, на глазах у всех, обнял девушку и вдохнул причудливый аромат ее волос: цитрус, можжевельник, ЖИЗНЬ. Мне сразу стало легче…
Глава 11
Тишина в саду стелилась бархатным полотном. Она была соткана из шепота листьев карликовой сосны, из мерного плеска воды в каменном бассейне, из отдаленного крика одинокой птицы… Воздух был прохладным, как любовница с мороза… В нем прятался аромат влажной земли, к нему примешивались едва уловимые нотки цветущих османтусов.
Чарльз Морроу сидел на татами в позе лотоса и сохранял вид абсолютного спокойствия. Перед ним на низком столике из темного дерева лежала доска для Го. Черные и белые камни, гладкие и прохладные на ощупь, уже выстроились в причудливый узор, напоминающий карту грядущей войны.
Его визави, господин Кадзивара Ёсинори, был воплощением японской невозмутимости. Его седые волосы были убраны в строгий пучок, а руки в широких рукавах темно-синего кимоно лежали неподвижно на коленях. Его лицо, испещренное дорогами долгой жизни, не выражало ничего, кроме вежливого внимания.
— Ваш ход, Морроу-сан, — голос Кадзивары был тихим и ровным, как поверхность пруда в безветренный день.
Чарльз сделал вид, что размышляет, хотя его ум уже был далеко отсюда. Он взял черный камень, зажал его между указательным и средним пальцами и с тихим щелчком поставил на пересечение линий. Агрессивный ход. Атака на слабо укрепленный фланг белых.
— Порой кажется, что мир стал слишком тесен, уважаемый Кадзивара-сан, — начал Чарльз, его безупречный оксфордский выговор мягко ложился на японскую тишину. — Старые хищники, веками делившие леса, вдруг обнаруживают, что их владения стремительно сокращаются. И виной тому — не молодая поросль, а новый зверь, выросший на севере. Мохнатый, голодный, с глазами, горящими неестественным янтарным огнем.
Кадзивара не поднял взгляда от доски. Его тонкие и изящные пальцы взяли белый камень.
— Медведь всегда был хозяином тайги, Морроу-сан. Это его законная вотчина. Разве не так?
— Вотчина — да. Но аппетиты… аппетиты у него стали имперскими. Он уже не довольствуется тайгой. Он смотрит на южные степи, где пасется уставший Серый Волк. И если медведь сожрет волка… — Чарльз сделал многозначительную паузу, пока Кадзивара ставил свой камень, блокируя его атаку. — Кто будет следующим? Птица Феникс на островах? Или, быть может, он вспомнит о восточных землях, которые давно считает исконно своими, но за которыми не может уследить?
Кадзивара налил в обе глиняные чашки свежего зеленого чая. Аромат взвился в воздух терпким облаком.
— Мудрый самурай не бросается в бой, не оценив силы противника и не убедившись в надежности своего меча. Наши острова далеки от владений медведя. И холодные камни севера мало прельщают тех, кто привык к цветению сакуры.
— О, это не вопрос привлекательности земель, — мягко парировал Чарльз, делая следующий ход. — Это вопрос принципа. Того самого порядка, при котором каждый зверь знает свои границы. Новый медведь… он несет иной закон. Закон силы, не обремененный старыми договорами и условностями. Он бросает вызов не просто соседям. Он бросает вызов самому мирозданию, с его вековыми иерархиями. И если сейчас не подрезать ему когти, завтра уже может быть поздно. Морская держава, которую я имею честь представлять, готова предоставить своим союзникам самый острый клинок и самую прочную кольчугу. Чтобы удар был стремительным и точным. Как удар катаны.