Иван Кустовинов – Потерянное сердце мира (страница 7)
Все зароптали и угрожающе близко придвинулись к Антонио, который теперь сидел, ерзая на стуле, не в силах больше скрывать свое беспокойство.
Наконец, потупив свой взор и уставившись в пол, он негромко пробормотал:
– Я должен вам сказать, друзья, что я не участвовал в тех событиях, я… это… немного приврал.
– Как это?! – удивленно воскликнул Арнабольди, его лучший друг и бывший компаньон.
На что совсем поникший Антонио упавшим голосом, не поднимая глаз, ответил:
– А вот так… Я действительно был в одном партизанском отряде, но не в том, что схватил дуче… Мне удалось только мельком взглянуть на его растерзанный труп и тела других убитых на площади в Милане, когда их закидывали мусором, а потом сжигали. Но даже в этом я не участвовал, только видел со стороны, людей на площади было настолько много, что близко невозможно было подойти…
– Во те на… вот он какой, значит, наш герой! – закричал из глубины со своего места Жерардо.
– Да врет он все! – гневно вскричал Джузеппе, схватив за рубашку Антонио, а затем подняв его со стула и тряся, продолжив на него орать: – Где камень, скотина?! Куда ты дел наш алмаз?! Отвечай! Отвечай скорее!
Эта выходка пастуха немного привела Амато в чувство, и он что есть силы оттолкнув от себя обезумевшего Джузеппе, так что тот отлетел на пару метров назад и упал в руки зрителей. А затем закричал:
– Нет у меня этого алмаза, нет! И никогда не было! Я сказал вам чистую правду!
Но Джузеппе, видимо, не собирался униматься, потому что он, отдышавшись, сразу закричал ему в ответ:
– Лжешь, гад! Говори, куда ты спрятал алмаз?! Где он?!
– Ты спятил! Говорю же, нет его у меня! Может, он вообще как раз-таки у тебя! Иначе чего это ты тут весь день так из кожи вон лезешь?! Какого черта ты не со своим треклятым стадом? То ни за что на свете с ним не расстается, а тут сразу же бросил на произвол судьбы, только услыхав об алмазе!
– Не бросил, не бросил! – завопил в ответ пастух. – Я оставил присматривать за овцами Киро! И если ты не заметил, то меня в списке нет, я никогда не покидал Сан-Лоренцо-Терме!
– Ты оставил смотреть за стадом десятилетнего глухонемого мальчишку? Ну ты и олух! В списке его, видите ли, нет! А кто может поручиться, что ты и правда никогда не покидал города? Ты же все время в горах пропадаешь, где тебя никто не видит! Ты вполне мог уехать хоть на месяц, оставив смотреть за стадом какого-нибудь пацана, и об этом бы никто не знал! Да и дерьмо собачье этот ваш список! Грош ему цена! Вы не думали о том, что камень мог быть у какого-нибудь туриста, а кто-то из местных, увидев у него алмаз, свистнул его, зная, что тот не будет обращаться в полицию, и хранит теперь где-нибудь «Сердце мира» у себя под подушкой?!
Завидев смятение в лицах людей, Амато продолжил:
– А-а! Молчите?! То-то же! Правда в том, что этот чертов красный алмаз может быть у любого человека в городе, так и знайте! А теперь прочь с дороги, пошли вы все к дьяволу, я иду к себе домой! – И достаточно крупный Антонио начал протискиваться к выходу.
Все присутствующие находились в некотором замешательстве, так что никто, кроме бросившегося на Амато пастуха, который снова был откинут сразу же назад, не попытался его остановить. Хлопнув дверью, Антонио вышел вон из заведения Марчетти.
После его ухода люди опомнились и вновь загудели, обсуждая между собой произошедшее. В зале стояла такая шумиха, что никто даже не заметил, что через несколько минут из ресторана следом за Амато тихо выскользнули братья Джулиани.
Мужчины сидели за некогда шикарными дубовыми столиками, теперь выглядевшими не столь презентабельно, уже достаточно долго. Они пытались вспомнить, кто еще мог покидать в те времена город. Но, несмотря на все их старания, список остался неизменным и примерно к полуночи, когда все начали расходиться, он выглядел следующим образом:
Последним, за исключением, конечно, владельца заведения, из пропахшего вином и табаком помещения уходил худой учитель. Серджио аккуратно свернул листок со списком в трубочку и с весьма довольным видом, напевая себе что-то под нос, вышел во тьму, слегка освещаемую только луной и звездами, которых сегодня ночью из-за набежавших со стороны гор облаков было почти не видно.
IV
Когда Монти зашел внутрь, его сразу же ослепило великолепие внутреннего убранства огромного холла, украшенного всевозможными статуэтками, бюстами и огромными вазами. От этого пестрого разнообразия у него даже закружилась голова. А может быть, дело просто было в том, что он слишком много времени провел на палящем полуденном итальянском августовском солнце… В любом случае в этом помещении было столько всего, что глаза разбегались в разные стороны, и он не знал, куда смотреть. А поглядеть здесь воистину было на что.
«Интересно, если столько всего выставлено напоказ в холле, то что же тогда творится в остальных комнатах здания?» – задался вопросом Адриано.
Однако, отойдя от первого впечатления и присмотревшись получше, журналист заметил, что все эти великолепные предметы интерьера расставлены весьма беспорядочно. Рядом с большой фарфоровой, чуть ли не в человеческий рост китайской вазой с яркими затейливыми рисунками на пьедестале уютно расположился бюст древнегреческого мыслителя Платона, который своим пронзительным мудрым взглядом смотрел куда-то вглубь веков. Чуть дальше возвышался громадный стальной, начищенный до блеска и сияющий в лучах падающих на него из окон-бойниц солнечных лучей рыцарский доспех эпохи Средневековья, а сразу прямо за ним висело огромное полотно, на котором виднелась некая морская баталия из совершенно уже другой эпохи – века Великих географических открытий. Адриано не знал ни названия картины, ни художника, который ее выполнил, но выглядела она впечатляюще. Смотря на нее, создавалось такое впечатление, что вот-вот прямо сейчас в тебя из картины полетят огромные смертоносные ядра, выпущенные из огромных галеонов, полыхающих огнем и борющихся одновременно с буйством морской стихии, которой явно было плевать на войны людей и их раздоры и она всеми силами пыталась потопить и утащить на дно обе вражеские армады.
Оторвавшись от великолепного творения, которое наверняка стоило хозяйке этого дома немалой суммы денег, журналист переместил свой взор на потолок. И снова его ждало там великолепие. Потолок был расписан чудесными красками в духе эпохи Возрождения. Если бы не явная новизна дома, то Монти вполне мог подумать, что это без преувеличения чудо выполнено рукой великого Микеланджело. По крайней мере, стиль был очень похож, и автор этого шедевра по-настоящему превзошел самого себя, сумев передать дух человека, который покрыл божественными фресками потолок Сикстинской капеллы. Об этом уж Адриано мог судить, ведь он не единожды видел эти потрясающие библейские сюжеты, которые словно были написаны рукой самого Бога, а не человека, коим вроде бы являлся синьор Буонарроти. Сходство с творчеством флорентийца было просто поразительным, и это несмотря на то, что творец рисунков, которые он сейчас видел, не скопировал их, а создал свои собственные вариации по Книге Бытия.
Адриано еще долго не мог оторвать взгляда от изображений первых людей, сначала беззаботно наслаждавшихся жизнью в Эдеме, а затем изгнанных и блуждавших по новой земле в поисках пищи, воды и спасения от холода.
«Сколько же еще в мире в домах богачей сокрыто от глаз людских великолепных творений, которым, возможно, никогда не суждено стать достоянием общественности, и им остается только прозябать вечность под взорами людей, едва ли способных оценить их совершенство», – размышлял про себя Монти, ведь было очевидно, что хозяйка этого дома, выставив в холле – всего лишь
Молодой мужчина еще долго мог бы размышлять и разглядывать потолок, но тут вернулся Пиппо, лицо его было в слезах, так что сажа, копоть – или что там было у него на лице – стало выглядеть еще более ужасно и одновременно смешно, так как все растеклось и перемешалось вместе с соплями.
«Прошу вас следовать за мной, синьор, моя госпожа готова вас принять», – похныкивая, с трудом выговорил Пиппо и, вытерев вновь набежавшие слезы, отворил большие парадные резные деревянные двери, пропуская вперед гостя.
Журналист с замиранием сердца проследовал дальше, хоть уже примерно и представлял себе, что ему предстоит увидеть.
И все же, как только он переступил порог и прошел внутрь роскошного зала, рот его сам собой раскрылся от удивления, которое в свою очередь было вызвано целым рядом противоречивых чувств. Во-первых, конечно, дело было в самом убранстве этого огромного помещения, центральную часть которого занимала большая, величественная, с золочеными перилами лестница, порожки которой были устланы красной изысканной ковровой дорожкой. Кроме этого, в зале висело огромное количество самых разнообразных картин. Вперемешку были развешаны пейзажи, натюрморты, портреты и даже странные полотна экспрессионистов вместе с совсем уж дикими творениями сюрреалистов. Также тут и там возле стен стояли разные бронзовые статуи, начиная от эпохи античности и до времен нынешних. И все это роскошное и удивительное мирно соседствовало с множеством других предметов, уютно устроившихся на постаментах, полочках и столиках вместе с выполненными в чистом романском стиле стенах здания.